Читаем без скачивания Опоздавшая молодежь - Кэндзабуро Оэ

Глядя на напряженный профиль Икуко Савада, курившей лежа, с закрытыми глазами, я вспоминал одну ночь, как не мог тогда заснуть, нюхая пальцы, сохранившие запах Икуко Савада и думая о своей жалкой любви; как мучился от страха, что она заметила мое бессилие. Я понял, что своими грубыми пальцами разрушил надежду Икуко Савада избавиться от пережитого ужаса.

«Вот-вот, ты вспоминаешь все, вплоть до запаха пальцев, но это ведь просто уловка, — говорил я себе. — Ты боишься встречи с журналистами, толпящимися там, за дверью. Вспомни нашу близость. Скабрезные мысли помогут тебе освободиться от страха перед ними, спрятаться в ее плоти. Настоящий влюбленный такого никогда не сделает!» Отвращение к себе привело меня в дрожь. Я почувствовал, что не стою Икуко Савада, и испугался, что сейчас она откроет глаза и прочтет мои мысли. В пальцах Икуко сигарета таяла, пепел становился все длиннее, она должна была вот-вот открыть глаза.

— Пять минут прошло, начнем, — сказал Тоёхико Савада.

Дверь перед ним широко распахнулась, и он, точно разъяренный бык, наклонив могучую голову и глянув на меня налитыми кровью глазами, широко шагая, вышел к толпившимся в салоне журналистам. Я пошел вслед за ним, оставив в номере окутанную молчанием, безразличием и табачным дымом Икуко Савада. Кто-то за моей спиной резко захлопнул дверь. Сверкали яркие софиты, и я вдруг представил себя в пампасах Америки в жаркий летний день. Точно руками оглаживающий лицо горячий ветер, раскаленно-сухой воздух драл горло, нес тучи песка, не позволявшие поднять веки. А глаза засевших в густой траве-креслах индейцев-журналистов были лишены доброжелательности, да и простого интереса к человеку — они горели одним лишь любопытством. Беспрерывное щелканье затворов фотоаппаратов, точно журчание сыплющегося песка, заволокло барабанные перепонки. «Да, в этих пампасах журналистики мне будет жарко», — подумал я.

Тоёхико Савада уселся на мягкий диван. По обеим сторонам от него на самом краешке примостились несколько журналистов, приведя в боевую готовность себя и свои микрофоны. Не зная, где мне нужно сесть, я остался стоять, обливаясь потом.

— Брошюру вы, наверно, уже прочли? — начал неожиданно громко низким голосом Тоёхико Савада. — Но сначала мне хотелось бы сделать заявление. Мы можем хоть сейчас привлечь к уголовной ответственности этих хулиганов из «левых» студентов за недозволенные действия. Но мы этого не сделаем. Мы предпочитаем судить их судом прессы. Мы не собираемся предъявлять этим хулиганам обвинение и передавать их в руки полиции. Мы твердо обещаем это и просим вас зафиксировать наши слова. В чем наша цель? Показать, что представляет собой гуманизм «левых». Вытащить на яркое солнце и показать, что внутри политического движения так называемых «левых» студентов, которое на поверхности выглядит совершенно чистым, разлит яд подозрительности, царят недоверие к людям, эгоизм, жестокость, самосуд, алогичность, вандализм и духовная деградация. Мы хотим показать их истинное лицо.

— Вы категорически не будете настаивать на их аресте?

— Нет, категорически. Их арест нам совершенно не нужен.

— А вы не опасаетесь, что они уже уничтожили улики?

— Мы располагаем возможностью показать, как они уничтожают улики, как они избегают ответственности за преступления, как они изворачиваются, как они дают ложные показания.

— Должна ли этим заняться непосредственно парламентская Комиссия по вопросам образования?

— Да, именно Комиссия по вопросам образования и займется этим. Их вызовут в качестве свидетелей, чем непосредственные действия Комиссии и ограничатся. И у «левых» не будет основания обвинять нас в том, что мы прибегаем к насильственным мерам, используя власть. Вы это имеете в виду?

— Да, и еще, что подобным великодушием вы возбудите и потрясете общественное мнение. Вам это не кажется?

— Нам нет необходимости потрясать общественное мнение. Мы хотим воззвать к обычным человеческим чувствам. Для нас это проблема гуманизма. Однако в качестве свидетеля придется выступить прежде всего ректору университета. В общем, мы не дадим вам соскучиться.

— Вы — прямой потомок одного из гэиро,[15] известного своим неприятием науки. Вы и сами люто ненавидите ректора Токийского университета. Мы не сомневаемся, вы устроите шикарное представление.

— Именно в этом и состоит ваша цель?

Тоёхико Савада, чтобы припугнуть корреспондента, впился в него тяжелым взглядом. Вместо ответа он покачал головой и, давая попять, что потерял к корреспонденту интерес, медленно отвернулся. В следующее мгновение Тоёхико Савада смотрел на меня. Я бессмысленно топтался на месте, не зная, что мне делать, пока на помощь не пришел Тоёхико Савада. Он сделал едва заметный жест, и мне вдруг пододвинули стул. Я смутился, но мне ничего не оставалось, как сесть. Все глаза, все объективы киноаппаратов, жужжавших как мухи, сконцентрировались на мне. Они точно заливали меня вязким клеем, и у меня было ощущение, будто я прочно прилип к стулу и малейшее движение сопряжено с преодолением невероятных трудностей. Временами мне казалось, что я сижу обнаженный, выставив всего себя напоказ.

— Этот молодой человек не собирается привлекать к ответственности своих обидчиков, — сказал Тоёхико Савада. — Но и прощать их тоже не собирается.

— Вы действительно не передавали господину члену парламента никаких сведений? — спросил меня с женской непринужденностью и вместе с тем надменно кто-то из корреспондентов.

Меня чуть не взорвало от злости.

— Вы! — зло воскликнул я хриплым голосом. Смущение, растерянность, возбуждение, сознание, что на меня смотрят посторонние, сковавшие меня путы — все расплавилось, как свинец, от пылавшего во мне гнева. Я был заряжен гневом. Я забыл, где нахожусь, и сидевшие напротив журналисты выцвели для меня в утратившую индивидуальность серую массу. — Вы уверены, что все люди лишены совести, что все могут стать шпионами? Я так не думаю.

— Это было сказано не в том смысле, — пробормотал, покраснев, худощавый молодой человек.

Я надменно игнорировал его. Наступило тягостное молчание.

— Этот юноша — репетитор моей дочери, — начал Тоёхико Савада нетерпеливо. — И, как вы убедились, он не подхалим. Человек с такими неподкупными чистыми глазами не может совершить преступление — так любят говорить наши оппоненты. Так вот, посмотрите на него — похож он на шпиона? Если бы этот юноша решил отомстить своим мучителям, их можно было бы немедленно привлечь к ответственности и они получили бы по заслугам. Но он пошел на то, чтобы подождать, он дал им сдать выпускные экзамены и устроиться на работу. Больше того, он даже согласился с моим предложением не добиваться их ареста.

— Сотрудничая с депутатом Савада, вы собираетесь дать показания Комиссии по образованию. Какова ваша цель? Видимо, стимулом служат политические цели депутата Савада? Я вижу недовольство на вашем лице. Но ведь человек, занимающийся политикой, не начинает активных действий, не имея никаких политических целей. И, коль скоро действия начаты, вы рассчитываете на определенные политические результаты? У меня вопрос: в чем состоит ваша цель?

У корреспондента было круглое лицо, отечное и темное, налитые кровью, мутные, как у новорожденного теленка, глаза. Он производил впечатление человека спокойного и рассудительного. Я почувствовал, что в журналистском мире он занимает довольно важное положение и пользуется влиянием и, отвечая ему, весь напрягся.

— Моя цель состоит в том, чтобы голосом обыкновенного человека, рядового студента, сказать «нет» студентам, занимающимся политикой, превратившимся в профессионалов левацкого движения. Студенческая масса робко и нерешительно выступает против деспотического руководства со стороны студентов-экстремистов, но ее самым жестоким образом заставляют молчать. Причем абсолютное меньшинство этих лжелидеров обращается со студенческой массой как со скотиной. Я хочу сказать им: «Нет!». Вот в чем моя задача, никаких политических целей я не преследую.

— Вы питаете острую ненависть к таким лицам, и это делает вам честь. Но, если вы не собираетесь оставлять университет, освещение инцидента в избранной вами форме крайне отрицательно повлияет на вашу студенческую жизнь. Ведь не исключено, что после заседаний Комиссии по образованию вы окажетесь в университете в изоляции.

— Вы случайно не от газеты «Акахата»?[16] Зачем вы его запугиваете? Ваше заявление — самое настоящее запугивание, — резко оборвал круглолицего Тоёхико Савада.

Я же со стыдом подумал, как фальшиво выглядит гнев политика.

— Простите. Когда я вижу молодого человека, сотрудничающего с политиком, мне всегда приходят на память офицеры отрядов камикадзэ. Я имел возможность их наблюдать, я был солдатом аэродромной службы. В последнее время в голосах молодых людей слышатся те же самые нотки, что и у летчиков камикадзэ, — сказал тот с улыбкой, и у него на лице я прочел, что он знает, о чем говорит. Я решил, что его нужно опасаться, следить, чтобы он не увидел, насколько я беспомощен. По сравнению с ним остальные выглядели простыми любителями сенсации, простыми и невыразительными. — Простите, забыл сказать. Я не служу в «Акахата», я корреспондент агентства «Нихон цусин». Моя фамилия Киби.