Ей выделили две пухлые грядки в саду, и она посадила саженцы каких-то цветов и теперь с вялым равнодушием ждала, что из них вырастет. В парке были теннисные корты, бассейн с подкрашенной синей водой, бейсбольное поле и три ряда колючей проволоки по гребню каменной стены.
Ее грядки оказались рядом с грядками Джо-Энн, и они иногда работали на них одновременно. Джо-Энн знала толк в садоводстве и выращивала какие-то изысканные розы. На грядках Симоны росли сорняки, а Кейт выращивала полезное — длинные тыквы и какие-то странные земляные плоды.
Симона иногда приходила с книгой, садилась среди сорняков, немного читала, а потом, растянувшись на земле, смотрела в небо.
На Ирину они, как на вещь, не обращали внимания.
Когда вылезли первые жесткие стрелки и Ирина принялась зачем-то окучивать их, Джо-Энн протянула ей розовые палочки в пакете. Ирина поняла, что это удобрение, и стала втыкать палочки возле каждого ростка.
Санитар — один из троих (или четверых?) возился в стороне с краном поливального устройства.
Джо-Энн засмеялась и, чуть придвинувшись к Ирине, перехватила палочку, воткнула между холмиками.
— Купи мне в воскресенье вибратор, а то я действительно сойду с ума.
— Что?
— Потом, потом…
Санитар вернулся на свое место.
В воскресенье у центральных дверей стоял автобус. Ирина вышла, постояла на полукруглом крыльце и ушла в дом. Ехать никуда не хотелось, а наоборот, хотелось в парк, в бассейн, к своим грядкам.
В бассейне плавали Джо-Энн и Кейт. У Ирины уже возникло ощущение, что, кроме трех ее пациентов, в заведении других нет. Она уже знала, что телевизионные камеры наблюдают за ними круглосуточно, везде. Видела случайно на пульте второго этажа, как Симона моется в душе.
Она слышала, как, когда Кейт ходила на рентген, сопровождающий ее санитар говорил:
— Стой здесь! Не ходи никуда!
В комнате у них были фотографии. У Джо-Энн с двумя детьми. Давние фотографии.
Она поплыла по дорожке рядом с Джо-Энн.
— Ты не поехала в город? — тихо спросила Джо-Энн.
— Нет.
— Почему?
— Не хочется.
— Понятно.
Джо-Энн плавала замечательно: стремительно, почти бесшумно. Ее длинное, глянцевое, черное тело напомнило стати Натальи, только в варианте фотонегатива.
Разминулись, потом Джо-Энн мощным баттерфляем догнала, нырнула и, выскочив впереди, обернулась, ослепив улыбкой.
Симона, прислонившись спиной к стенке, наслаждалась джакузи, Кейт делала какую-то гимнастику в воде.
Плывя навстречу и поравнявшись, Джо-Энн сказала неожиданно:
— Не пей утром кофе в номере. Пей из автомата для всех.
Однажды ночью Ирина проснулась оттого, что ей мешали бигуди. В мороке полусна она потянулась, чтобы содрать мерзкие железки. Они не поддавались, она захотела встать, зажечь свет и сиять бигуди, но неодолимый сон повалил на подушку.
Приснилось, что она в лаборатории Саши никак не может сообразить, какую программу поставить, а надо быстро, потому что Саша может прийти с минуты на минуту. Она видела Кольчеца на экране, голого, в какой-то душевой кабине. Ей показалось, что у него обрита голова, но пар мешал разглядеть. Проснулась с головной болью и сразу вспомнила сон: абсолютно точное воспоминание о прикосновении железок к голове. Дичь какая-то, последний раз она накручивала на ночь волосы на бигуди в институте, почти тридцать лет назад.
Завтракала вместе со всеми, если считать «всеми» трех молчаливых субъектов в дальнем углу.
Миссис Тренч сообщила ей, что вечером она может посмотреть фильм об их клинике. Феминистское телевидение в десять пи-эм[37], шестой канал.
Днем ее пригласили на первый этаж, и веселый загорелый парень в белом халате спросил ее, не хочет ли она в свободное время научиться обращаться с компьютером, он организовывает курсы.
— Я немного умею, — сказала Ирина.
— Замечательно! Великолепно! — еще больше развеселился он, — я буду просто счастлив, если вы присоединитесь к нам, скажем, в понедельник.
«А какой сегодня день?» — хотела спросить Ирина и осеклась, потому что вдруг вспомнила, что пятница. Видела красный глянцевый квадратик на календаре над столом миссис Тренч.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
«Кстати, все забываю спросить, не муж ли он ей?»
Мистер Тренч растворился в каком-то дрожащем мареве воспоминаний. И вообще это был день воспоминаний. Она впервые подумала о Джерри, о Наталье и даже о Глебе Владимировиче. После обеда и рутинных манипуляций над ягодицами трех граций вернулась в комнату и неожиданно вдруг припомнила одну давнишнюю работу о влиянии межуточного мозга на сновидения. Она вспомнила как-то все разом, купно и пришла почти в отчаяние от того, что нет бумаги, чтобы записать основные выводы.
«Послезавтра поеду в город и куплю. Кстати, а как насчет зарплаты? Кажется, в этой стране ее тоже выдают два раза в месяц».
И с ужасом вспомнила, что портмоне осталось в доме Трен-ча. Вернее, в дупле старого цветущего дерева, возле которого они вечером пили слабенькое калифорнийское вино. Да-да… Мистер Тренч отрывисто расспрашивал ее о дорожных впечатлениях, и тогда она, воспользовавшись его кратким отсутствием, вынула из сумки портмоне и одним движением бросила его в дупло. Как Дубровский. Она была уверена, что завтра заберет его, и ей не нравился мистер Тренч — первый житель этой страны, который ей не понравился.
Днем в теннисной раздевалке Джо-Энн тихо спросила ее через перегородку, поедет ли она послезавтра в город.
— Да, — шепотом ответила Ирина.
— Завтра я постараюсь дать телефон моего адвоката, она будет в Дюраме, позвони ей.
— Хорошо.
«У нее есть адвокат?!»
Возвращаясь от Симоны после укола на ночь, разминулась в коридоре с горничной. Горничная несла на плечиках отглаженное цветастое шелковое платье.
Без пяти девять включила телевизор. Показали пустые прилавки Родины, потом какую-то драку возле Белорусского вокзала, парней в зеленых фуражках возле входа в Парк Горького, ну да, День пограничника, и там, за океаном, в этот день куражатся отслужившие свое среди безлюдного пекла пустыни или такого же безлюдья ледяной тундры.
Пошли какие-то новости Америки — неинтересно. Драка возле Белорусского интереснее. Нажала кнопку шестого канала и увидела роскошную усадьбу с бельведером, зеленый газон. Дикторша сообщила: заведение повышенной секретности. Находится в городе Хантингтон штат Каролина. В нем содержатся женщины, осужденные за шпионаж. Члены Коммунистической партии.
Ирина увидела черное улыбающееся лицо Джо-Энн, смугло-желтое Кейт и ухоженное, сильное, великолепной лепки — Симоны. Дальше тоже знакомое: комната-камера с круглым белым столом, этажеркой, койкой, — ее белая комната.
Потом жидкая толпа демонстрантов возле узорных ворот, транспаранты. Успела прочитать один: «США — самые жестокие террористы».
Торопливая дикторская речь комментировала: «Здесь проводятся психиатрические эксперименты и принудительное лечение».
Важные и, видимо, знаменитые психиатры вещали бесстрастно. Одна из них сообщила, что в заведении нарушаются основные права человека.
Потом появилась рыбья физиономия того, кто в первый день угощал ее кофе, принимая на работу, — хозяина.
Он бесстрастно поведал чистую правду: «У них не лимитированы прогулки, огромная территория».
Адвокатесса пылко прервала его: «Они содержатся в очень плохих условиях, и над ними делают психиатрические эксперименты».
Показала фотографии Джо-Энн, Кейт и Симоны двухлетней давности: до заведения. Ирина даже привстала, чтобы разглядеть лучше, так отличались эти цветущие, сияющие, элегантные женщины от нынешних — увядших, апатичных и молчаливых, постаревших лет на десять.
Старички на террасе белого игрушечного домика рассказывали в камеру, какой замечательной, чудной и нежной была Джо-Энн.
Фотография Джо-Энн: стройная, длинноногая, в кожаных черных брюках, прическа а-ля Анжела Дэвис. Пошла хроника. Демонстрация 1966 года против войны во Вьетнаме, Мартин Лютер Кинг. Какая-то река, вытаскивают трупы.
