Читаем без скачивания Падение в бездну - Валерио Эванджелисти

— О, мы уже избавились от этого чудовища. Нет, те астрологи, о которых мы говорили, — настоящие ученые.

— Следовательно, ваше величество, я могу откланяться. — Михаэлис уже собрался уйти, как вдруг его поразила внезапная мысль. — Ваше величество, вы говорили, что собрали астрологов по настоянию ваших советников. Каких?

— Мишеля де л'Опиталя и Франсуа Оливье.

— Но Мишель де л'Опиталь всегда слыл яростным противником астрологии!

— И тем не менее именно он настаивал на приглашении.

Падре Михаэлис прищурился и, сам того не замечая, склонил голову набок.

— И что же вам посоветовали знаменитые астрологи во избежание невзгод, ожидающих Францию?

— Без условий и ограничений признать все культы, не выделяя ни один из них. — Королева поспешила прибавить: — Будьте спокойны относительно ваших рекомендаций. Решение наших советников не помешает нам принять их во внимание.

— Благодарю вас.

Падре Михаэлис склонился в низком поклоне и удалился по коридору.

В глубине души он был взбешен. Выйдя из внутренней двери, он стремительно сбежал по лестнице и направился к флигелю, расположенному между «павильоном короля» и «павильоном королевы», где обитали временно находящиеся при дворе кавалеры и дамы. Он чуть не сбил с ног нескольких слуг, внаклонку убиравших в коридоре экскременты своих хозяев. За поворотом он налетел на молоденькую фрейлину, голую грудь которой страстно ласкал кавалер, спустив ей платье, несмотря на холод, до самого пояса. Девушка оглушительно завизжала.

Гнев Михаэлиса немного поутих только на первом этаже, когда он подлетел к маленькой, неприметной двери. Он повернул ручку, вошел, не постучав, и остановился посередине тускло освещенной комнаты.

Симеони, сидя на постели, натягивал сапоги. Джулия стояла перед маленькой ширмой и, держа в руках зеркальце, старалась разглядеть детали голубого с белым платья, которое, видимо, только что надела. Оба обернулись к иезуиту без особого удивления.

— Что случилось, падре? — спросил, поднявшись на ноги, Симеони. Его лицо с запавшими бесцветными глазами, в обрамлении поседевшей бороды, выглядело увядшим, словно он постарел в одночасье.

Силясь побороть бешенство, Михаэлис скрестил на груди руки и сказал:

— Я принес вам обоим удачу и богатство, но в ответ не получил ничего, кроме неблагодарности. Вы находитесь при дворе, в почете и уважении, сидите за одним столом с королевой. А ведь всего несколько месяцев назад вас разыскивали как преступников и за ваши головы никто не дал бы и сольдо. Или вы об этом позабыли?

Симеони развел руками.

— Откровенно говоря, я не понимаю…

Джулия его перебила:

— Подожди, дай мне сказать.

Она посмотрела на иезуита ясным, пристальным взглядом.

— Габриэле разыскивали за преступление, которое вы его заставили совершить. Долгие годы вы шантажом держали его в заложниках, и он терпел: сначала — чтобы спасти меня, потом — чтобы спасти себя. Что же до меня…

— Джулия, прекрати! — крикнул Симеони и взглянул на падре Михаэлиса тусклыми, подслеповатыми глазами. — Я слушался вас во всем, и советники королевы были внимательны, когда я изложил им ваши мысли. Что я сделал не так?

Михаэлис бросился в кресло.

— Вам не удалось убедить де л'Опиталя и Оливье. Вы сыграли им на руку. Они воспользовались неумеренной склонностью королевы к астрологам и пытаются с их помощью вынудить ее утвердить во Франции религиозный паритет. А это уже больше чем богохульство: вас используют как орудие политического преступления.

— Вы имеете в виду встречу в Лионе Нострадамуса, Рейнье и остальных?

— Да. Я выяснил, что на этой встрече настаивал Мишель де л'Опиталь, а вы забыли мне даже сказать об этом.

Симеони опустил голову.

— Это верно, но в Лионе очень мало говорили о политике. Там собрались немногие из оставшихся в живых иллюминатов, о которых вы и так все знаете, и обсуждали в основном проблему наилучшего использования наших магических знаний. Все остальное было второстепенным.

— Для вас, но не для де л'Опиталя и не для меня. Берегитесь, доктор Симеони. До сих пор я вас поддерживал, но мое условие осталось прежним: подчиняться мне во всем и ничего от меня не скрывать.

Симеони забормотал слова извинения, но Джулия быстро к нему подошла и так крепко обняла, что он слегка пошатнулся. Она холодно взглянула на иезуита.

— Я знаю, что в глубине души вы не злодей и думаете, что служите Господу, — отчеканила она без злобы, но и безо всякой симпатии. — Но ваши средства приводят в ужас. Вы безжалостно нас шантажируете, делая из нас то шпионов, то убийц. Не воображайте, что я стану такой, как моя мать: она всегда считала себя сильной, а на самом деле всю жизнь была орудием в руках проходимцев. Я себя сильной не считаю, но я люблю этого человека, а вы его губите. Или вы перестанете причинять ему зло, или я не знаю, что с вами сделаю.

Падре Михаэлис почувствовал, что в нем снова рождается непонятное влечение к этой женщине, и попытался обуздать свои чувства. Однако он не мог запретить себе думать, что он обязательно снова использует ее в своих целях, ибо того требует дело, которому он служит, но никогда больше не сделает ей зла. Это его утешило и придало сил для следующих обманов.

— Не вам меня обвинять, — сказал он слегка охрипшим голосом. — Я вырвал вас из рук инквизиции, я освободил вас из-под отлучения, силой отнял у кардинала Фарнезе, который держал вас как пленницу. В конце концов я сделал так, что вы вновь обрели любимого человека. Разве все это пустяки, которые ничего не стоят?

— Нет, вы правы.

Джулия оторвалась от Симеони и шагнула в сторону иезуита, который слегка попятился.

— Именно потому, что вы добры, не заставляйте меня больше подписывать письма, адресованные этому бедняге Карнесекки. Я не умею читать, но поняла, что вы пользуетесь нашим взаимным доверием, чтобы его скомпрометировать. Избавьте меня от этой тяжкой обязанности, и моя благодарность будет безгранична.

Падре Михаэлис застыл на месте.

— Письма, о которых вы говорите, адресованы не Карнесекки, а Джулии Гонзага из Неаполя.

— Да, но зачем ей их пересылать теперь, когда Козимо Медичи снова взял его к себе на службу?

— Кто вам это сказал? Мой писарь?

— Да хоть бы и так.

— Что вам известно об их содержании?

— Речь идет о восхвалении религии кальвинистов. Нетрудно догадаться: вы рассчитываете, что Карнесекки вам ответит и у вас окажется неопровержимое доказательство, которого хватит, чтобы инквизиция возобновила процесс против него.

Падре Михаэлис с изумлением обнаружил, что его замысел раскрыт. Несомненно, Джулия обладала недюжинным интеллектом, гораздо большим, чем ее мать. Но этого было недостаточно, чтобы он отложил проект в стадии завершения.

Он подошел к влюбленным, встал между ними и взял их за руки. Придав голосу проникновенное звучание, он произнес:

— Друзья мои, должен признать, что много раз заставлял вас участвовать в своих предприятиях и при этом не ставил вас в известность ни о средствах, ни о целях этих предприятий. За обоими вами числится множество проступков, которые, безусловно, заслуживают прощения. Знайте же: все, что вы совершили, вы совершили во благо высокого дела церкви, которая сейчас в огромной опасности. Вы должны ощущать себя частью действующей армии, где каждый солдат имеет право и не знать конечной цели своих действий. Но если полководцем является Христос, то, кто бы ни был участник миссии, сведущий или несведущий, активный или perinde ас cadaver, ему воздастся в полной мере.

Михаэлис закончил свою речь очень убежденно: он действительно верил в то, что говорил, по крайней мере, в отношении Джулии. Однако именно она и глядела на него скептически. Что же до Симеони, то он вообще ничего не понял.

Иезуит подбирал слова, которые могли бы помочь ему лучше объяснить свою мысль, но тут из коридора послышались крики, хлопанье дверей и торопливые шаги. Он вскочил с кресла и бросился к выходу. Замок пришел в невероятное возбуждение: слуги с растерянными лицами носились взад-вперед по коридору, повсюду тревожно перешептывались группы выскочивших из комнат придворных.

Падре Михаэлис обратился к какому-то францисканскому монаху, пробегавшему мимо в полном отчаянии:

— Что случилось?

Монах посмотрел на него полными слез глазами.

— Случилась трагедия, настоящая трагедия! Один из проклятых еретиков убил герцога де Гиза!

— Где это произошло?

— В Орлеане, который только что заняли наши. Сейчас герцога, завернутого в саван, везут сюда. Кто защитит теперь католиков?

Михаэлис сознавал всю важность момента, но в мозгу его вдруг всплыла неожиданная мысль: не на это ли убийство намекает катрен Нострадамуса о Королевском павильоне и о Герцоге под покрывалом?