Читаем без скачивания Шакалы - Николай Леонов

— Дерево видишь? — указал Фокин на развесистое дерево неизвестной Батулину породы. — Ориентир. За ним шагов пять.

Он подошел к скромной могилке с жестяным крестом и скромной дощечкой, на которой довольно коряво было написано имя и фамилия какого-то Якова Ямщикова.

Фокин оглянулся, опустился на колени, перекрестился, копнул заготовленной палкой землю, сказал:

— Взгляни.

Батулин присел радом, тоже перекрестился. Выстрела, который походил на хлопок, он не услышал, пуля вошла ему в затылок. Батулин завалился на бок, вторая пуля пронзила висок, она была уже ненужной, но в каждом деле существует определенный порядок.

Фокин поднялся, на своего ближайшего помощника даже не взглянул, оглянулся, отряхнул брюки.

Охранник-убийца тщательно протер пистолет, сунул его под труп. Инсценировать самоубийстве никто и не собирался.

Возвращались другой дорогой, говорили о постороннем. Только усаживаясь в “москвич”, Фокин сказал:

— Твоя баба все еще спит?

— Уверен, — ответил убийца, — она после трех стаканов отключается часа на четыре.

— Выпей, ложись рядом, пусть она поднимется первой, позовет тебя опохмелиться. Это она хорошо запомнит. Хотя я не думаю, чтобы тебя беспокоили, но на всякий случай.

Вернувшись в Москву, Фокин вновь переоделся в смокинг и отправился в ресторан, затем в казино, где его прекрасно знали, и с десяток людей могли искренне подтвердить любые его показания.

Гуров твердо решил: его задача не уйти от киллера, не убить его, а захватить живым. Он почти наверняка ничего не знает, заказ поступил от третьего посредника. Однако сыщик был убежден, захват киллера — сильный психологический удар. Фокин уверен, человек ничего не знает, но в любой уверенности существует трещинка. А вдруг? Не должен знать и не может. А вдруг?

И тут у сыщика появилась шальная, глупая идея, а что, если инсценировать его, полковника Гурова, убийство? Старо, как колесо телеги, ни один профессионал, пока достоверно не убедится, не поверит. Не ложиться же Гурову в гроб и не устраивать похороны? Это издевательство над десятками приятелей и сотнями сослуживцев, этого ему никогда не простят. Оперативная комбинация — одно, а святыня — понятие иное. Однако колесо телеги, как ни старо, крутится до сегодняшнего дня, возит картошку, капусту и арбузы с дынями. Нахальный, грубый ход — тоже ход и требует ответа.

Гуров решил, что да, как инсценировать, про это будем думать, а киллера необходимо выявить и захватить. Во время захвата и “погибнет” легендарный сыщик. Смахивает на театр, но в театр ходят тысячи людей, где по-настоящему смеются и плачут. Умные знают, что кинжал деревянный, а человека все равно жалко, известно, занавес опустится, парень грим вазелином сотрет, пойдет чай пить, а может, и водку трескать. Но ведь так натурально, просто сил никаких нет.

Надо такой натуральный спектакль поставить, чтобы Фокин зарыдал в голос. Подсознательно знает, что пистолет палит холостыми, а сердце разрывается от боли. Тем более, так хочется, чтобы этого сыскаря скорее пришили.

Известно, каждый театр начинается с вешалки. Прежде чем начать спектакль, требовалось изловить главного исполнителя, то есть киллера.

Машины могли подойти к вилле только по шоссе. Даже если жертва выйдет через боковую дверь, миновать открытое пространство метров в пять-десять невозможно. Для хорошего снайпера выстрел в человека с расстояния семьдесят-восемьдесят метров — все равно, что хорошему футболисту пробить одиннадцатиметровый в ворота, в которые забыли поставить вратаря.

Гуров устроил себе у окна удобное лежбище, раздвинул портьеры, на подоконник поставил цветок и устроился здесь с биноклем. Сыщик твердо знал, что снайпер в одном из кирпичных гробов, стоявших через дорогу. Когда-нибудь эти монстры станут домами, а возможно, их разрушат и растащат по кирпичику, все зависит от исхода выборов шестнадцатого июня: вернутся к власти коммунисты, и тогда... Гуров потряс головой, словно прогоняя дурной сон. Сыщик уже все просчитал и точно, что с ним лично будет тогда. Он уволится на пенсию, уедет к родителям и начнет строить сарай или коровник, как батя скажет. Он женится на молодой местной дивчине, родит как минимум двух ребят и будет вспоминать сегодняшний день, когда он, сидя в кресле, осматривал недостроенные дворцы нуворишей и мог в любой момент схватить пулю, как кадры старого кино.

А пока он внимательно изучал окна-бойницы и знал, все зависит от терпения. Любой человек в конце концов теряет чувство опасности и бдительность.

Сыщик прикидывал, где бы он сам залег в аналогичной ситуации.

— Лев Иванович, к вам пришли, — раздался с порога негромкий голос Олега.

Гуров отложил бинокль, поднялся с кресла и вышел из гостиной. У черного хода на пороге в поношенной спецовке и резиновых сапогах стоял один из бригадиров, которые обедали здесь два дня назад.

— Здорово, начальник, — с заметным акцентом сказал бригадир. — Меня Степаном зовут, мы давеча калякали...

— Здравствуй, Степан, я тебя помню, проходи, садись, хочешь стаканчик?

— Благодарствую, мне рассиживаться некогда, а в рабочее время я не употребляю. Я тут поутру, часиков в пять, одного человека видел. Он вроде бы рыбачить приехал... Может, вам неинтересно?

— Присядь, Степан. — Гуров силой завел бригадира в комнату, усадил в кресло.

— Да замараю все...

— Глина не кровь, отстираю. Так мне все очень интересно. Значит, около пяти появился рыбак, как я понимаю, человек вам незнакомый.

— Ясное дело, — почувствовав, что его слушают внимательно, бригадир заговорил увереннее. — Мужик ладный, одет справно, только думаю, откуда он идет? Автобус еще не ходит, до него верст шесть шагать, такой мужик должен на машине приехать. Так чего он к воде не скатился, машину далеко оставил, пехом прет? Не складывается. Ну, коли вашего бы разговора не было, я бы досыпать пошел, — он смутился, — я по нужде во двор вышел. Смотрю, мужик ходко идет, не скажешь, что дачник поутру гуляет, а башку воротит все вправо, на эти кирпичи смотрит, однако не останавливается, открытого интереса не проявляет. И еще, рыбалка у нас удочками несерьезная, а у него брезентовый чехол, удилище торчит, а в низу мешка явно тяжелое, он даже рукой придерживает. Ну, он по дороге пошел, за деревьями скрылся.

— Степан, а если к заливу сходить, взглянуть, рыбачит он или нет? — сказал Гуров.

— А то, — ухмыльнулся бригадир, — я обулся и к воде спустился, нету его, он на залив не выходил, там место открытое, укрыться негде.

— Спасибо, Степан, с меня ящик водки, работай и выбрось из головы, остальное моя забота.

— Обижаешь, командир, — бригадир подкрутил рыжий ус. — Ежели я не зря всполошился и тот “рыбак” по твою душу заявился, я полагаю, он строительство должен обогнуть, между домов вернуться к шоссе. Вон в том и том доме, — бригадир указал здания, — на втором этаже настилы шаткие, скрипят. Самый подходящий третий справа, к нему опять же от линии провод перекинут, считай, электричество имеется. Ну, лампочку он зажигать не станет, а чайник подогреть сможет. Все.

— Огромное спасибо, Степан, ты настоящий оперативник.

— Был оперативник, — усмехнулся Степан. — Брать стрелка надобно через вход из сада, там пока двора нема. — Он кивнул и ушел.

В три ночи Олег подменил полковника, и Гуров отправился спать, но заснуть не мог. Совершенно не к месту сыщик вспомнил, что обещал Горсткову доложить о рождении Юлии свои соображения. Возникшую у сыщика версию проверял Нестеренко, связи с оперативником не было. На этой мысли Гуров и заснул. Через три часа он поднялся, сменил охранника.

Сутки, как и обычно, когда сидишь в засаде, растягивались в бесконечность, на часы, чтобы не расстраиваться, лучше было не смотреть. Но в семь утра, когда уже давно рассвело, в окне дома, на который указал бригадир, мелькнул огонек, значит, все в цвет. Остался какой-то “пустяк”: взять вооруженного преступника. Снайперская винтовка, возможно, однозарядная, и, если киллер выстрелит, чтобы дослать патрон, нужно время. Но что однозарядная — не факт, к тому же у него вполне может иметься и пистолет. Конечно, киллера легче подстрелить, но, по замыслу сыщика, человека лучше взять целехоньким.

Гуров пригласил охранников на совещание. Виталий, здоровенный амбал лет под тридцать, решительно заявил:

— Я вас уважаю. Лев Иванович, но по договору с хозяином мне положено дом от воров и хулиганов охранять. У вас, как я понимаю, дела серьезные, у меня сын недавно родился.

— Поздравляю, — спокойно сказал Гуров. — Сын — это прекрасно, я тебя понимаю. — Странно, однако подобным заявлением Гуров остался доволен.

Что человек трусоват, лучше выяснить раньше, чем позже, к тому же многолетняя практика свидетельствовала: человек, прилюдно заявлявший о своем страхе, в критические моменты оказывался, как правило, на высоте, вел себя достойно. Что не всегда случалось с отчаянными парнями, казалось бы, не боявшимися ни Бога, ни черта.