Белла вспоминала этот разговор: “Миша, может, можно как-то Высоцкому помочь — он беззащитный человек, как всегда актеры, подвластный режиссерам. Но в театре ему уже разрешают петь его песни со сцены. Это уже немало, значит, нет полного запрета на его творчество. Может быть, все-таки примешь его в Союз писателей?
— Только через мой труп!»[3279].
Биограф поэта Валерий Перевозчиков задается вопросом: «Но было ли заявление — “Прошу принять меня…”. Такого заявления не было и не могло быть, — с этим согласны все близкие друзья Высоцкого.
В. Янклович: “Да никогда он бы не написал такого заявления! Чтобы так унизиться — проситься самому?! Нет, Володя никогда не пошел бы на это”.
В. Туманов: “Заявления не было. Просто Володя думал, что поэты сами поднимут этот вопрос. Все так и осталось — разговорами… ”»1[3280].
Не знаю, как насчет близких друзей, но вдова писателя Юрия Трифонова — Ольга Трифонова — свидетельствует о том, что такое заявление было, и датируется оно, судя по всему, зимой-весной 1980-го: «Юра пережил смерть Высоцкого с огромной болью. Особенно его мучило чувство вины: начальники в Союзе писателей волынили с заявлением Владимира Семеновича о приеме в члены Союза. Юра, конечно, ходил в секретариат, просил ускорить, но… Вот это его и мучило: “Надо было кулаком по столу, ведь ему почему-то это было важно. А мы не добились, а мы снисходительно говорили: ‘Ну зачем вам это! Вы так знамениты и без этого членства’. А ведь стольких бездарностей напринимали, столько г…на!”. И зачем было ждать, когда попросит, вот он никого не заставлял ждать»»[3281]; «Помню, Владимир Семенович все хотел вступить в Союз писателей. Он очень этого хотел! И он давал это понять моему мужу. И Юра как-то раз ему ответил: “Володь, ну зачем вам? У вас и так мировая слава”. И Высоцкий как-то очень горько улыбнулся, свернул разговор и больше к этому не возвращался. А Юра на самом деле пытался что-то сделать — ходил в секретариат, говорил о Высоцком — просто не получилось. И все равно, после того как Владимира Семеновича не стало, корил себя: “Ну как я ему мог сказать: ‘Зачем вам?’. Раз просил — значит, нужно было!”»[3282].
Кстати, за год с небольшим до того, как Высоцкий написал свое заявление с просьбой о приеме в СП, Юрий Трифонов отказался дать свои произведения в альманах «Метрополь», испугавшись неприятностей со стороны властей: «Юрий Трифонов с самого начала отклонил предложение организаторов альманаха, аргументируя свое решение тем, что этот эксперимент может иметь негативные последствия для расширения писательских свобод в Советском Союзе»[3283]81.
Несколько иначе сказал об этом составитель «Метрополя» Виктор Ерофеев: «Юрий Трифонов объяснил это тем, что ему лучше бороться с цензурой своими книгами; Булат Окуджава — что он единственный среди нас член партии»[3284].
Другой автор «Метрополя» — Евгений Попов — приводит следующую реплику Трифонова, прозвучавшую в ответ на предложение Василия Аксенова поучаствовать в альманахе: «Ребята, у меня своя игра», — и сопровождает своим комментарием: «Он в это время печатал в американском “Ардисе” роман “Отблеск костра” — про расстрелянного отца, про репрессии тридцать седьмого»[3285].
В общем, выбор Трифонова в качестве ходатая о приеме в СП был не самым удачным. Объясняется он тем, что Владимир Семенович очень любил прозу Трифонова — особенно его роман «Старик». А кроме того, зимой 1980-го на Таганке шли репетиции спектакля «Дома на набережной» по роману Трифонова (премьера состоялась 12 июня 1980 года). И, как говорит актриса Елена Габец, Высоцкий хотел играть в этом спектакле: «.. должны мы были репетировать “Дом на набережной”, и Высоцкий обещал мне, что буду играть с ним в паре. Он должен был играть то, что играл Феликс Антипов, и хотел, чтобы я играла Сонечку — главную роль»^[3286].
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Хотя, скорее всего, Трифонов здесь совершенно не при чем, а виной всему был сам Высоцкий, раздражавший тогдашних правителей (в том числе руководство Союза писателей). Вдобавок ко всему еще не утих скандал с альманахом «Метрополь», где было опубликовано целых двадцать его песен, вызвавших начальственный гнев: «Я помню, что на обсуждении “Метрополя” Кузнецов и другие — как они ругали Высоцкого! Как блатаря, как пошляка, как бездарность полную. Это был 1979 год. За год до смерти. Ругали и ненавидели. Поразительно!»[3287].
На сохранившейся стенограмме расширенного секретариата Московской писательской организации (МПО) от 22 января 1979 года зафиксированы следующие слова первого секретаря правления МПО Феликса Кузнецова: «…сейчас я вас познакомлю с содержанием альманаха. (Читает нараспев и с выражением Высоцкого “Подводную лодку”, “Заразу”). А вот и образец политической лирики. (Читает “Охоту на волков”). Чувствуете, о каких флажках идет речь? <.. > Мне кажется, в альманахе 4 ведущих направления: 1) приблатненность (Высоцкий); 2) изгильдяйство над народом; 3) сдвинутое сознание (Горенштейн, Ахмадулина); 4) секс.
Мы не будет скрывать это <от> народа. Чем больше людей это прочитает, тем хуже для них. Это какая-то изощренная литературная мистификация. Здесь нет антисоветчины, но всё вместе складывается не в картину литературных исканий, а в зловещую картину»[3288] [3289].
Разумеется, ожидать от этих людей, что они примут Высоцкого в свой Союз, было в высшей степени наивно (как заявил поэт-переводчик Я. Козловский: «А Высоцкий для чего? Пускай себе на пленках крутится»^7). Впрочем, он и сам это понимал. Текстолог Сергей Жильцов со слов Валерия Янкловича рассказал о несостоявшемся афишном вечере Высоцкого в Политехническом музее в Москве 15 мая 1978 года, который назывался «Поэтический театр. Роль песенной поэзии в театре и в кино»: «Валера, вот тебе деньги, птица моя, слетай, дорогой, забери все билеты.
— Володя, там же 300 мест всего.
— Валера, сделай, возьми всё. Когда еще такое будет!
— Ну хорошо…
И Володя, у которого начались съемки Жеглова, записывалась любимейшая песня — в фильм “Забудьте слово Смерть”, планировались заграничные поездки, репетировался Свидригайлов, на подходе была куча новых — сильных песен и светил литературный… ЛИТЕРАТУРНЫЙ! альманах… Аксенов уже просил тексты… Стихи, которые никто не видел, возможно, даже новую прозу возьмет… Перспективы самые захватывающие… И Володя отложил это всё… Не было ничего важнее… ничего. Володя расчертил лист на 300 клеток. ив каждую стал вписывать имена, всех, кого не мог пропустить…
<…>
Звонил Валера. Из Политехнического.
— Валера, что за херня, я не верю, что тебе не отдали, возьми хоть сколько есть…
— Володя, ты мне не даешь сказать…
— Ну говори-говори, не тяни кота…
— Нет билетов. Концерт отменили.
— Кто-то — из зданий, что через дорогу, — потребовал объяснить, в каких ты отношениях с Союзом писателей. Эти послали гонца в совпис, а там сказали, что тебя не знают. Всё.
— Ну Андрею… нет, Белле. Гришу Поженяна, может, найти? Дэзика разыскать, что-то мы можем сделать? В Союз они меня, конечно, б…и, не примут никогда, но хотя бы ребята похлопочут? Булат, может.
— Нет, Володя, ты меня знаешь. И ребят этих знаешь. Я всё спросил и со всеми местными поговорил. Они тоже не первый концерт устраивают — тертые калачи. И в союзе, как ты понимаешь, у них было к кому обратиться, там ответ уже ждал. ОТВЕТ УЖЕ ЖДАЛ…»[3290].
