class="p1">– Неужели ты хочешь сказать, что такой момент наступит после того, как мы вернемся в Лос-Анджелес?.. – спросил Тофлер.
– Возможно.
– Но эти события произошли здесь, на берегу Мертвого моря! Где, если не здесь?
– Эрвин… – негромко сказала Леона. – Он имеет в виду полицейский участок в Лос-Анджелесе.
Тофлер задумчиво склонил голову. А затем сказал:
– Возможно, ты не хочешь, чтобы произошла еще одна трагедия?
Молчание Митараи намекало, что он согласен со словами режиссера.
– Как-то жестоко с твоей стороны рассказать нам все это, а разгадку главной тайны так и не поведать.
– Ты и впрямь так считаешь? – рассмеялся Митараи. – Эрвин, ты никогда в жизни не замышлял убийства. Гнев, доводящий человека до того, что он готов кого-то убить, всегда переплетается с глубокой печалью. Понять, что чувствует такой человек, сможет лишь тот, кто тоже предавался таким мыслям. Разве все негодяи в нашем мире передаются в руки правосудия? Уж простите, но я не верю в добродетель тех, кто уполномочен судить и наказывать других.
– Хочешь сказать, что случай с Ларри именно такой?
– Ну, возможно, не совсем… Для меня не проблема все рассказать. Просто я не считаю, что все секреты в этом деле должны быть раскрыты без утайки.
– Тогда предлагаю поступить как Ричард. Поднимите руку те, кто желает знать правду.
Большинство людей подняли руки.
– Неужели кто-то не хочет знать? Леона?
– Сейчас я не хочу ее слышать. Никто даже не сомневался, что виновата я. Но таковы уж люди… Что до меня, то я тоже не верю в право человека судить других.
– А ты, Ричард?
Уокиншоу лишь молча махнул рукой.
– Берт? Господа полицейские?.. А я вот хочу все знать. Думаю, и ты тоже, Оливер.
– Соблазн весьма сильный.
– Киёси, молю тебя. Если мы ничего не узнаем, то перестанем спать по ночам!
– И что с того? – возмутилась Леона. – На карту поставлена чья-то жизнь!
– Ну пожалуйста, Киёси! – не отставал от него Тофлер, не обращая внимания на Леону.
– Что ж, тогда я все расскажу, – послышался чей-то голос. От неожиданности все вздрогнули. У Тофлера, который раньше остальных понял, кому он принадлежал, глаза полезли на лоб.
– Берт?.. Ты что, шутишь? Если это так, то шутка не из лучших!
– Неужели похоже, что я шучу? – спокойно сказал Берт. – О том, что я вам сейчас расскажу, я думал пятьдесят лет. Не хочется утомлять вас долгой историей моей жизни, но без этого никак не обойтись. Попробую рассказать вам самую суть.
Я родился и вырос в поселке Гаоцяо на задворках Пудуна[369]. У нас был глинобитный дом с разрушенными стенами и протекающей крышей – внутри было практически так же, как снаружи. Кроме родителей, с нами жили тетя и дядя. Мать была прачкой; чем занимался отец, я не знаю. У меня было много братьев и сестер, и когда у матери не было работы, она брала нас с собой и отправлялась на улицу попрошайничать.
Возвращаясь домой, мы всякий раз ощущали запах опиума. Нам с братьями и сестрами никогда не хватало еды. Наши соседи тоже страшно голодали – бывало, кто-то из них подбирал на улице гнилое мясо и, съев его, умирал. Вы даже представить себе не можете, какая нищета царила в Китае во времена, когда мне было десять лет.
Если б мы продолжали так жить, то нас ждала бы голодная смерть. Поэтому мать забрала нас из дома, и вместе с другими людьми, спасавшимися от голода, мы отправились в Яншупу[370]. Я умирал от недоедания, и когда сидел на обочине вместе с матерью и просил милостыню, то не мог распрямить спину.
То ли от опиума, то ли от бедности мать совсем сошла с ума. Нацепив нам на шеи ценники, она выставила нас, своих собственных детей, на продажу. Но ребенка со скрюченной спиной вряд ли кто-то купил бы, поэтому сзади ко мне все время была привязана палка… Как вам? Всего каких-то пять-шесть десятилетий назад жизнь в Китае и впрямь была такой.
Спустя несколько недель меня купил американец, который жил в Китае вместе с сыном примерно моего возраста. Меня отвезли в белоснежный замок, каких я отроду не видел. Позже я узнал, что это был «Хун Юаньшэн» – крупнейший в Шанхае бордель.
Сына американца звали Ральф. Поначалу мне казалось, что он был добр ко мне. В ту пору мне было четырнадцать лет, а Ральфу – семнадцать. Каждый день меня кормили до отвала. Я думал, что меня купили, чтобы Ральфу было с кем играть. Однако этот мальчик оказался настоящим дьяволом. Как-то раз я подслушал в саду его разговор с отцом. Ральф сказал, что было бы забавно отрезать ноги Юйлиню – так меня звали – и превратить его в русалку.
Три дня спустя меня прижала к полу толпа китайцев. Сначала мне отрезали ноги до бедра, а затем оскопили традиционным китайским способом.
Невозможно описать словами, какие мучения я испытал. Я потерял много крови и пережил клиническую смерть. В домике, куда меня положили, поочередно дежурили несколько врачей.
Целый месяц я стоял на перекрестке между жизнью и смертью. При каждом приеме пищи меня рвало. Меня даже закапывали в землю в углу сада, так что снаружи была одна лишь голова. Мне казалось, что я уже умер и меня хоронят, но оказывается, это был один из способов лечения человека, пережившего кастрацию.
Я и сейчас считаю, что лучше б я тогда умер. Но, к счастью или несчастью, я выжил. После того как я выздоровел, мне сделали на бедрах татуировку в виде рыбьей чешуи. Так я превратился в русалку.
В те годы Шанхай был очень странным городом. Люди, чей мозг поражен опиумом, придумывали всяческие извращенные представления. Купив человека, они могли распоряжаться его судьбой как угодно – как и в случае со мной. Меня поместили в аквариум в секретном подземном театре и каждый вечер показывали самым важным гостям. Некоторым из них меня отдавали на потеху.
В сорок первом в Шанхае высадилась японская армия. «Хун Юаньшэн» был захвачен, а Ральф и его отец исчезли. Своим детским умом я думал, что их постигла небесная кара и сам Бог пожелал уничтожить эту обитель разврата. Однако мое положение не слишком изменилось. Гостей-китайцев сменили японские офицеры, только и всего.
Передвигаться я мог лишь на инвалидной коляске. Я был по-настоящему счастлив, когда у меня появилась коляска, которой я мог управлять самостоятельно. Но пользоваться лестницей я в ней не мог.
Однажды утром я увидел, как небо на востоке ярко озарилось. «Лежала мертвая тишина, как будто на несколько секунд солнце померкло», – кажется, так это описывал Баллард в своей книге. Я тоже наблюдал эту картину, только из сада «Хун Юаньшэна».
То был взрыв атомной бомбы в Нагасаки, предвещавший скорый конец войны. После капитуляции японцы покинули «Хун Юаньшэн». Дух декадентства в Шанхае бесследно пропал – остались лишь страшный хаос, нищета и разруха. Теперь «Хун Юаньшэн» взяла под контроль американская армия, однако проституток в нем уже не было. Ральф с отцом так и не вернулись.
Я попросил знакомого американского офицера помочь мне перебраться в Лос-Анджелес. Там, благодаря его хлопотам, я заполучил протезы новейшей модели. Однако они были совсем не такими удобными, как сегодня, и ходить в них было попросту невозможно. Единственное, что в них можно было делать, – это стоять, опираясь на палку. Они скорее предназначались для тех, кто потерял одну ногу, поэтому я продолжал жить в коляске.
Как инвалид, я не мог устроиться в Лос-Анджелесе на постоянную работу, так что был готов заниматься чем угодно. Не хочу вспоминать об этих эпизодах и тем более досаждать вам слезливыми историями.
Однако во второй половине восьмидесятых медицинские технологии в Америке развились настолько, что появились протезы с микропроцессором, позволяющие ходить. С пятидесятых до начала восьмидесятых я сидел в инвалидном кресле и только в пожилом возрасте наконец-то снова почувствовал себя человеком.
Дело было весной пятьдесят пятого года, которая никогда не сотрется из моей памяти.
