«Это не пустяк, сударь мой,– говаривал мне мсье де Ларсфиг во время наших собеседований, из коих я почерпнул историю мадам де Сегиран и мсье де Ла Пэжоди,– это совсем не пустяк – быть сосланным на галеры, и вы со мной согласитесь, когда я вам расскажу поподробнее, какую жизнь ведут на этих судах. Еще не все – видеть их на рейде или в море, когда они идут под парусами или плывут под взмахи весел. Галера, сударь мой, красивейшее зрелище со своими снастями и мачтами, раскрашенным корпусом, кормовыми и носовыми фигурами, изваянными и позолоченными, фонарями, флагами, штандартами, вымпелами и всем своим боевым и морским снаряжением; но на галере имеется каторжник, а каторжник – несчастный человек. Едва ли найдется участь более жалкая, нежели его. Не подумайте, однако, что меня трогает сильнее, чем следует, судьба этих людей, ибо справедливо, чтобы этот удел выпадал тем, кто его заслужил своими злодействами и преступлениями; но верно и то, что я счел бы стократ предпочтительнее умереть, нежели жить таким образом под свистки комитов и под плетьми аргузинов. Есть ли, в самом деле, менее завидный жребий, чем сидеть с обритой головой и в колпаке, в красных портках и красном казаке из грубой ткани, прикованным день и ночь к галерной банке в солнечный зной и в зимнюю стужу, упершись ногами в брус и держась за весло, будь вы по занимаемому месту третьим, пятым или загребным? Прибавьте к этому, что, попав туда, нечего думать сидеть праздным, ваши плечи поплатились бы, или же изображать строптивца и недовольного, ваша спина почувствовала бы, к чему это приводит, а дубинка не лакомство. Шиурма должна быть выносливой и послушной и уметь грести по нескольку часов кряду, что требует больших усилий и большой согласованности, иначе страдает ход галеры; но не думайте, будто этот труд вознаграждается так, как он того, по-вашему, заслуживает: единственная за него награда – скудная и скверная пища, чаще всего черствый хлеб и черные бобы, к коим добавляется, ради подкрепления, в дни боев или крайнего напряжения намоченный в уксусе кусок хлеба, который аргузины суют в рот гребцам, чтобы те не лишались сил. И в таком виде, а иной раз и с пробкой в зубах, они гребут под ядрами и пулями, радуясь, если какой-нибудь снаряд положит конец их бедствиям и мучениям.
Вы мне скажете, сударь мой, что галера не каждый день преследует неприятеля и вступает с ним в бой и что она в море не круглый год. Наступает время, когда она возвращается в порт и разоружается; но не думайте, будто, окончив кампанию и став на якорь, шиурма отдыхает на розах. Даже в порту каторжане покидают свои банки только ради работ, которые им задают. Тут же они и спят как могут, в самом неудобном положении, защищенные от холода и ветра плотным тентом, который они раскидывают на стойках, покрывая им галеру. Это укрытие предохраняет их довольно плохо, а огня, чтобы согреться, у них нет, и им даже запрещается курить. Для этого они должны получить от аргузина дозволение спуститься в каик или шлюпку, привязанную к галере. И притом заметьте, прежде чем перейти на зимнее положение, галеру надо разоружить, а это стоит шиурме немалого труда, ибо с судна нужно убрать все припасы и провиант, привести в порядок снасти. А затем идут постоянная уборка и всяческие работы, так что у шиурмы всегда есть дело, да кроме того каждый каторжник должен заниматься каким-нибудь ремеслом, и его таковому обучают, если он никакого не знает. Впрочем, у них не очень-то есть время упражняться в этом, ибо царство зимы непродолжительно, а с приближением весны надо приготовлять галеры к плаванию. В эту пору их надлежит смолить, то есть покрывать слоем сала, предварительно их опрокинув, так чтобы киль торчал из воды. Все это производится силой рук и немалыми усилиями и только предвещает этим несчастным возобновление их мук, ибо это не пустяк, сударь мой, быть осужденным грести на королевских галерах, как я имел честь вам доложить. Я бы не хотел видеть там злейшего своего врага. Те, кого туда посылают, суть отбросы человечества, и подумайте, какой пыткой для честного человека должно быть очутиться с подобными товарищами и быть вынужденным жить и умереть в общении с ними. Не должен ли ему представляться его жестокий жребий одной из самых необычайных игр судьбы? Эта своенравная богиня, располагающая человеческой долей, иной раз любит явить пример своего могущества и показать, что никто не огражден от ее мрачных причуд. Тот, кого она таким образом избирает себе игралищем, должен служить предметом жалости, а равно и изумления и должен премного смирять нашу гордыню. Он свидетельствует о том, сколь мало мы значим, чего, впрочем,– заканчивал мсье де Ларсфиг,– мы никогда в должной мере не поймем».
* * *
Смерть старой мадам де Сегиран имела последствием возвращение в Экс мсье и мадам де Сегиран, которые решили провести зиму в освободившемся после смерти владелицы особняке. После случая с мсье де Ла Пэжоди и мсье д'Эскандо мсье де Сегирану стало меньше нравиться в Кармейране. Если человек мог проникнуть ночью в замок, не будучи никем замечен, то было над чем призадуматься, ибо, кабы не Гассан и Али, никто бы не обнаружил присутствия мсье де Ла Пэжоди, а не всегда под рукой имеются турки, чтобы караулить. Мсье де Сегиран чувствовал себя в своем доме не столь безопасно, как раньше, и считал, что подобный подвиг вполне мог повториться. Какой-нибудь злоумышленник с опасными намерениями мог попытаться проделать то, что легко удалось мсье де Ла Пэжоди, тем более что местность была ненадежная. Последнее время ходили слухи о кражах и нападениях, и появилось множество босоногих шаек, наводнявших села и деревни. А мсье де Сегиран отнюдь не желал, направляясь в один прекрасный вечер в комнату своей жены, столкнуться в коридоре носом к носу с каким-нибудь бродягой или разбойником. Он представлял себе, как он, держа в одной руке свечу, а в другой шпагу, вступает в бой под своей же крышей, и эти воинственные перспективы не слишком ему улыбались. Мсье де Сегиран не имел охоты проливать, хотя бы защищаясь, кровь себе подобных. Долгие зимние ночи благоприятствуют вторжениям и взломам. Ввиду чего мсье де Сегиран счел целесообразным предложить жене поселиться до весны в эксском доме, где жизнь будет приятнее и безопаснее, нежели в Кармейранском замке, в котором за время их отсутствия поставят двойные двери и укрепят запоры.
Мадам де Сегиран не только не стала чинить препятствий этому проекту, но казалась им даже довольной, так что мсье де Сегиран лишний раз убедился на этом в своей неизменной мудрости, главным доказательством коей было то, что он женился на столь безупречной женщине, как мадам де Сегиран. И все же, сколь ни был мсье де Сегиран убежден в совершенстве мадам де Сегиран, он не мог не признать, что в одном отношении этого совершенства ей недостает. Единственно, в чем мсье де Сегиран мог упрекнуть мадам де Сегиран, это в том, что она медлит дать ему потомство, которого он от нее ждет, но которое, как-никак, начинает изрядно запаздывать. И мсье де Сегиран был бы весьма удивлен, если бы мог догадаться, что по этому поводу втайне думает мадам де Сегиран, и что бы он сказал, если бы узнал, что свое бесплодие она рассматривает как особую милость небес!
