Читаем без скачивания Государь - Александр Мазин

– Может, повременить с Крещением? – спросил Добрыня племянника. – Не нравится мне народ наш. Тихий очень. Не случилось бы беды.

– Нельзя, – одними губами, не поворачиваясь, проговорил Владимир. – Только что мы лишили их божьей защиты. Пусть то были лживые боги, неправильные, но они их берегли. И теперь один лишь Иисус может охранить их от зла. И от гнева этих… Прошлых. Нет! Будет – как я сказал. Не тревожься, дядя. Гридь верна мне. Даже те, кто не был с нами в Византии. Считай, что пришли мы на новую землю, дядя. И чтоб даже у самых слабых не возникло желания отступить, мы должны сжечь корабль, на котором пришли. Верь мне, Добрыня, брат матери моей! Верь! Я – вижу!

Превращенные в груды щепы кумиры занялись бесцветным огнем. А тем временем лучшие гридни Владимира, все – варяги, обвязали веревками золотоусого Перуна и аккуратно, почти бережно опустили на траву.

– Перун Молниерукий, – шепнул, наклонясь, сотник варяжский Свардиг в большое деревянное ухо идола, – услышь меня: не тебя – глупое дерево увозим. Не гневайся…

И махнул рукой, чтоб тащили идола вниз по Боричеву взвозу – к Ручью, а затем, отталкивая шестами от берега, сопроводили к Днепру, где неспешно отгребали против течения две тридцатишестивесельные лодьи.

С лодий сбросили концы, оплели основание идола, гребцы сменили скамьи, и лодьи, будто птицы-лебеди, заскользили вниз, увлекая статую варяжского бога.

Тотчас цепочка пешей гриди побежала по полю, огибая, охватывая толпу…

Сотни священников, гордые и счастливые от того, что Бог даровал им участвовать в великом подвиге, с торжественным песнопением двинулись к реке.

– Пора и нам, – негромко сказал брату Стемид Большой, передал отроку пояс с оружием, шлем, наручи золотые, цепь, скинул сапоги, развязал гашник просторных штанов из красного шелка, стянул через голову рубаху и босиком, в одних лишь исподних штанах, неторопливо двинулся к воде, где множество ромейских священников кропили речной водой людские головы.

Трувор замешкался. Он смотрел на лодьи, что уходили вниз по течению, провожая Перуна, на толпу киевлян внизу, в реке. Ноги не шли. Отяжелели, будто не босиком на траве, а по колено – в осеннем болоте. Но Трувор – превозмог. Шагнул раз, другой… И полегчало. Сбежал вниз, в воду, растолкал смердов, прихватил за мокрую темную рубаху молодого кудрявого ромея, развернул к себе (лицо у ромея сразу сделалось по-детски испуганное, жалкое) и приказал по-словенски:

– Делай, что надо, жрец!

И ромей понял. Или угадал. Но вдруг преобразился. Такие лица Трувор видел многажды. У воинов, что предвкушают опасную, славную радость грядущей сечи…

И поразился Трувор.

Духарев глядел на великого князя, на его отрешенное лицо, и казалось Сергею Ивановичу, что видится ему то же, что и Владимиру.

А виделись Владимиру не толпы киевлян, сгоняемых к воде дружинниками, а лики Спасителя и святых в великолепном храме Святой Софии и будто невесомый купол ее, незримо осеняющий Русь…

Поздним вечером посланец великого князя привез в Предславино повеление: Рогнеде надлежало, не медля, начать сборы и отбыть в вотчину ее рода, Полоцк. Младшие сыновья, Ярослав и Мстислав, отправлялись вместе с ней. Изяслав оставался в Киеве. Вместе с пестуном, бывшим воеводой убитого Владимиром полоцкого князя, Устахом.

Илья задремал. Очнулся, лишь услышав снаружи, на подворье, шум. Родня возвратилась.

Рёрех тоже очнулся. Открыл слезящиеся глаза. Поглядел испытующе:

– Всё ли поведал тебе, Годун? – спросил он неожиданно твердым голосом.

Илья промолчал, но Рёрех и сам знал ответ.

– Коли так, зови всех. Умирать буду. Пришло мое время.

Старый варяг умер на закате. Когда темные от усталости, но светлые от Благодати священники надевали кресты на шеи последних из тысяч новокрещеных киевлян.

Умер среди своих, в окружении кровных и названных родичей. Варяг, княжич, вождь, калека, ведун… Не умер – ушел. И ушел – счастливым. Позже. На рассвете. В пламени. Как и положено варягу. С мечом в руке.

А еще через час, в малой баньке Духаревского подворья любимая и единственная жена младшего сына боярина-воеводы родила первенца. Мальчика.

Глава 5

Княжеский дар

– Сельцо это Моровом зовется, – сообщил Добрыня. – Отныне оно и всё, что на пять стрелищ выше и ниже по реке, земля вся окрестная, и бор, и поля окрестные, сколько уж сам поглядишь по камням межевым, но немало, – владение твое и рода твоего, – сказал Добрыня и усмехнулся: – Ну как? Любо?

Духарев молчал. Честно сказать, у него не было слов. Вместо обещанных ранее трех мелких деревенек под Берестовым, Владимир отдавал ему чудное место. Два километра берега реки, прилегающие к нему поля и луга, дубовый бор… И не какой-нибудь реки, а пойму Десны, важнейшего из притоков Днепра, там, где Десна извивается ужом, образуя многочисленные рукава и старицы, наверняка богатые рыбой, на границе земель киевских и черниговских, на торном пути, что связал Киев и Чернигов… Словом, на месте не только богатом и важном, но – стратегическом…

Шагах в ста ниже по течению, за излучиной, к берегу вышло стадо кабанов: несколько маток с выводками, полдюжины подсвинков… На людей стадо внимания не обратило.

Добрыня с удовольствием наблюдал за Духаревым. Нравился ему произведенный эффект.

Ну да, не ожидал Сергей Иванович подобной щедрости. Думал: выделят ему кусок земли где-нибудь в болотистых чащах. В самой середке слабозамиренных радимичских племен. А тут такой дар…

– Удел этот племянник мой повелел считать княжьим, – Добрыня точно решил добить Сергея Ивановича. – И именоваться ты будешь отныне князем Моровским. И ждет от тебя великий князь, что возведешь ты здесь, над Десной, городок крепкий, из которого и водный и сухой пути держать можно. Однако… – Добрыня сделал многозначительную паузу, – хоть и право у тебя на земле этой будет княжье, однако мыта брать с проплывающих-проезжающих ни ты, ни родичи твои не должны. Полагаю,князь, ты достаточно богат, чтобы без него обойтись? Верно?

«Ага, – сообразил Духарев. – А подарочек-то хоть и щедрый, но – с двойным дном».

Место – пограничное меж двумя княжествами. Когда-то за радимичами было. Теперь, после того как Волчий Хвост, воевода киевский, радимичей замирил, стала эта земля за киевским князем. Однако, поставь здесь Владимир крепость – Фарлаф черниговский не поймет. Решит: против него. Подозрителен черниговский князь. Старшинство Киева признает, но за свободу свою держится крепко и ревниво.

А контролировать дорогу, что идет вдоль Десны надо. Потому что леса здесь весьма дремучи, а народишко, несмотря на близость центров цивилизации, изрядно дик. И дабы не случались истории вроде той, в которую Духарев сам угодил зимой, нужна полноценная крепость с полноценным воинским гарнизоном. И он, Духарев, – идеальная кандидатура для реализации этой идеи, поскольку у него и средства есть, и воинский контингент для вразумления разбойничков. Ну и ладненько. Как-никак, подарили Сергею Ивановичу не кусок хрусталя, а здоровенный алмаз, который да, нуждается в огранке и соответствующей оправе. Но от этого не перестал быть великой драгоценностью.

– Не ожидал я… – произнес он совершенно искренне. – Щедро, Добрыня! Ой как щедро!

– Когда выезжали, думал небось, куда-нибудь на болота тебя приведу? – безошибочно угадал Добрыня. – Нет уж! Сидеть ты будешь именно здесь, от Киева поблизости. Чтобы, коль возникнет в тебе у племянника моего нужда, а возникнет она непременно, был ты не за тридевять земель, в болотах радимичских, а рядом. А теперь, князь-воевода, держи грамоту свою и поехали в сельцо. Оно теперь – твое. Так что и угощать ныне ты будешь! Я бы от молодого поросеночка не отказался…

Духарев намек понял:

– Равдаг! Пошли десяток. Пусть свинятины на обед возьмут.

– Бать, а мне можно? – попросил Илья.

– Можно.

Илья расцвел. И сразу попросил:

– Мне бы рогатину.

– Рогатину? – Духарев поднял бровь. – На поросенка?

– Так там и матки есть! Бо-ольшие!

– Ты, сынок, уважение к отцу имей, – усмехнулся Духарев. – Не у всех такие волчьи зубы, как у тебя.

По правде говоря, для своего возраста у Духарева зубы были замечательные, но потакать младшему сыну он не собирался.

– Будет тебе поросенок! – пообещал Илья. – Три!

Раскрыл колчан и принялся отбирать охотничьи срезы. Тем же занялись и выбранные Равдагом дружинники. Может, кто из них и пожалел, что вместо молодецкой охоты грудь в грудь с матерым зверем будет скучноватый отстрел детенышей, но – помалкивали. Их отправляли не на развлечение, а на мясозаготовку.

– Лихой у тебя сынок растет, – заметил Добрыня, когда охотники отбыли, а бояре с остальными, вернувшись на дорогу, поехали к сельцу. – Добрым воем будет. Владимир мой, по просьбе князя уличского, сам его попробовал. Говорит: ловок и силен не по годам. А ведь не кровный он тебе – из смердов.