— Весело покрикивал Шипко, прохаживаясь между нашими кроватями.
— Просыпается с рассветом вся Советская земля…– На автомате продолжил я. Даже не сообразил сначала, откуда в моей голове появились эти строчки. Может, слышал когда-то в детстве. Не знаю.
— Вот! Молодец, Реутов! Молодец, в рот компот! Отличная песня. Правильная! — Панасыч прижал руки к груди, уставившись на меня, словно мамочка, довольная успехами своего чада. Потом повернулся к остальным детдомовцам и совсем другим голосом гаркнул. — Чего лежим, черти⁈ Встаем, одеваемся и на пробежку! Разин!
— Я! Тут! Встал! — Подкидыш подскочил на месте и уселся на кровати, вытаращив сонные глаза.
После вчерашнего противостояния с сержантом госбезопасности, которое закончилось безусловной победой первого, Ванька, похоже, решил больше не проверять границы дозволенного. Потому как теперь очевидно, границ нет. У Шипко, я имею в виду. Он не менее отмороженный, чем тот же Клячин. И лучше Николая Панасыча не доводить до состояния, когда он эту свою отмороженность демонстрирует во всей красе.
Остальные члены нашей команды тоже начали выбираться из постелей. С неохотой. Никто не горел желанием в такую рань снова переться на улицу. Как говорил один комик из моей обычной жизни, если я куда-то бегу дольше пяти минут, мозг говорит, эй, ты куда? Зачем бежим? Нам туда не надо. Вот сейчас было именно такое состояние.
Но товарищ сержант государственной безопасности, а вернее его непосредственное участие в пробуждении, сильно стимулирует переступать через «не хочу». Потому что повторить вчерашнюю историю Подкидыша никому не хотелось.
— Ой…А нас все еще семеро…– Выдал вдруг Бернес, натягивая штаны. — Что-то долго трое едут. Вы их с северного полюса везете?
— Во-первых, Либерман, лично я никого не везу. А во-вторых…Уже не доедут. — Сообщил с улыбкой Шипко.
Прозвучало это, несмотря на его улыбочку, очень даже трагично. Да и сама улыбочка у товарища сержанта в этот момент была гораздо больше похожа на оскал.
— Вы их что…того? — Корчагин провел большим пальцем себе по шее.
— Ну ты говори, да не заговаривайся. — Нахмурился Николай Панасыч. — Они не дотянули до уровня, который нужен для поступления в Школу Особого Назначения. Не прошли проверку. А нам такое нельзя. Слабаки нам не нужны.
— А как же слова Феликса Эдмундовича? — Бернес надел штаны, сунул ноги в ботинки, и теперь сидел на кровати, с интересом разглядывая Шипко — Когда у тебя будет дилемма, кого брать — идеологически нашего человека, но слабенького, или хорошего специалиста, но идеологически неверного нам, возьми слабенького и воспитай из него сильного.
— Слушатель Либерман…– Панасыч остановился напротив Марка. — Ты у нас, конечно, парень шибко умный. Много чего знаешь. Но хочу напомнить тебе, что именно от большого ума отец твой оказался, там, где очень быстро помер. А ты — на улице, где черт тебя дёрнул связаться с бандюками. И еще, хочу напомнить, что грозило тебе весьма печальное будущее. Если бы не один из моих товарищей, служивших в Одессе, который в самом обычном, чумазом ворье смог разглядеть что-то хорошее, ты бы сейчас, Марк Аронович Либерман, занимался общественно полезным делом. Валил бы лес. К тому же, несколько месяцев назад тебе как раз восемнадцать исполнилось. Мужик, можно сказать, итить-колотить. Так вот к чему я это…Ты бы, Либерман, поменьше языком трепал, где тебя не просят. А еще лучше, выкинул бы из головы все, что когда-либо слышал от отца. Даже про Феликса Эдмундовича. Особенно про него. Опасное это дело, хранить подобные рассказы в памяти…
Шипко отвернулся от притихшего Бернеса, окинул нас всех внимательным взглядом, а потом скомандовал:
— Одеваемся и на улицу строиться. Жду пять минут.
Едва сержант госбезопасности вышел из спальни, все детдомовцы сразу повернулись к Марку.
— Так ты чего? С ворами крутился? Не из детского дома тебя привезли? Да и годов тебе поболее, выходит. А так-то и не выглядишь. — Высказал общую мысль Лёнька.
Остальные, видимо, постеснялись комментировать услышанное. Хотя, нет, не постеснялись. Неверное определение. Скорее, настороженно отнеслись к тому, что сказал Шипко.
— Нет, не из детского дома. — Коротко бросил Марк. Он явно не горел желанием откровенничать. Однако потом добавил. — Отца арестовали в 1934 после убийства товарища Кирова. Мы тогда жили в Ленинграде. А я сбежал. Хотел добраться до тетки. Она у меня в Одессе. Добрался, но ее уже нет. Вот и пришлось выживать, как мог. Сначала на улице на скрипке играл. Спал там же. Жрать было нечего. А потом на меня внимание обратили местные. Ну…я и занялся немного другим. Руки мои оказались весьма ценным инструментом. Три года как с куста. Пока не попался одному товарищу лейтенанту… Вон…–Марк кивнул головой в сторону двери. — Другом Николая Панасыча оказался. Он меня сюда и отправил. Сказал, мои таланты нужно применять там, где они государству пользу принесут.
— Ясно…– Ленька помолчал пару минут, а потом добавил. — У всех у нас несладко было…
На этом тема прошлой жизни Бернеса закрылась сама собой. Тем более, народ вставал с кроватей, но тут же с воем падал обратно. Естественно, вчерашний день ни для кого не пошёл бесследно.
Более-менее нормальным настроение было только, наверное, у меня. А я просто радовался тому, что ночь прошла спокойно и снова никакая херня не привиделась.
Сны эти дебильные…Они сбивают меня с толку. Остается после них ощущение, будто я должен что-то увидеть, разглядеть и запомнить. А сейчас точно не до игры в детективы. Сейчас надо как-то наладить свою новую жизнь. Хотя бы в тех обстоятельствах, которые меня окружают. Все. О прошлом, точнее о будущем, надо забыть. Не будет его. Я уже в этом уверен. Значит, надо брать, что есть, и с этим работать.
— Убейте меня…– Простонал Корчагин.
Естественно, хреново было всем. Мышцы болели так, что хотелось просто лечь и не двигаться. После той физической нагрузки, которая у нас была вчера, вполне ожидаемые последствия. Странно, как мы вообще умудрились сползти с кроватей под жизнерадостные крики бодрого Шипко.
— Ох ты ж мать моя… — Старшой встал, потянулся, потом снова сел. — Ох ты ж сука…
— Да хватит! Что вы как девки, честное слово. Болит, потому что вчера жопу рвали. Еще пару дней и тело привыкнет. — Рявкнул я на Лёньку. — Ты вообще вон, конь! Здоровый и крепкий. На тебе пахать надо. А ноешь, будто гимназистка. Фу! Стрёмно!
Вообще, срываться на
