Вот это я молодец — в прошлый раз и вправду была с ним холодна, равно как и на встрече, которая была перед последней. Все же тот факт, что он со мной встречается в неофициальной обстановке, показывает, что он по-прежнему ко мне неравнодушен, — и даже если сейчас выяснится, что он хочет о чем-то меня спросить, надо признать, что он мог бы сделать это в совсем другой обстановке. К тому же он искренен — и хотя я и подозревала, когда меня арестовали, что они с Крайтоном играют в доброго и злого следователей, чтобы расколоть меня на этой контрастности, уверена, что ошибалась.
— Если честно, то я не советовал бы тебе этого делать. Знаешь, когда я вернусь в Нью-Йорк, я передам начальству, что твой срок подписки о невыезде опять продлен — это инициатива Лос-Анджелеса, хотя расследование наше.
— И ты думаешь, что сможешь что-нибудь изменить, Джек?
— Вообще-то да — только очень надеюсь, что ты тут же не уедешь куда-нибудь.
— Да, Джек, я только этого и жду — брошу дом, бизнес, перспективы и улетучусь. Если бы мне надо было это сделать, мне бы не помешала никакая подписка — но ведь я здесь…
— Прости, Олли, — почувствовал-таки сарказм в моем голосе. — Завтра я буду дома и тут же подниму этот вопрос на самом высоком уровне. А теперь хотел кое-что уточнить — помнишь, я в последний раз говорил, что, по нашим данным, Джейкоб Цейтлин имел самое прямое отношение к незаконной операции с иракским динарами, и ты на меня обиделась и поинтересовалась, не арестуют ли тебя теперь за связь с Саддамом? Так вот — похоже, что я был прав. Арабские бизнесмены в Объединенных Эмиратах должны были ему деньги, и, так как в тот момент средств у них не было, они много потеряли на невыгодной сделке, то они расплатились с ним несколькими складами с динарами. А потом владельцами динаров стали другие люди, тоже русские, но из России, а не из Штатов — и динары до сих пор там, на складах, — и конечно, никто ничего не признает, но, видимо, они купили их у Джейкоба, веря в то, что сделка принесет им бешеные деньги, и собираясь работать с Ираком. Или он их им продал — убедив, что они выиграют миллионы…
Все тайное становится явным? В таком случае он мне скажет сейчас, что я причастна к убийству Кронина и деньги, на которые мы сняли фильм, — это как раз деньги, полученные от продажи динаров.
— Я не очень во всем этом разбираюсь, Джек, — делаю скучное лицо. — Какое это имеет ко мне отношение?
— Самое прямое, Олли, — если выяснится, что это так, то, значит, можно сделать вывод, что он вложил в твою студию как раз эти деньги. И что его наследство тоже состоит из этих денег. Ты понимаешь?
— Ты хочешь сказать, что я могу лишиться и его наследства, и студии — так, Джек?
— Я не могу этого исключить — хотя честно сказал тебе, что никаких доказательств у нас нет, и нет никаких документов, которые бы подтверждали, что Джейкоб официально владел этими динарами и официально их продал. И тот, кто их купил, конечно, тоже ничего не скажет. Но…
— Я не могу понять, зачем ты мне это говоришь, Джек?
И он начинает мне объяснять, что хотел бы услышать, откуда я его знаю, Яшу, и почему Яша решил финансировать фильм, снимающийся новой студией, и почему именно мне он оставил наследство. И опять начинается старая песня, и я рассказываю что могу, стараясь, чтобы обрывки и неполности выглядели связно и правдоподобно, и понимаю, что встретился он со мной совсем не за этим, потому что ничего нового я ему все равно сообщить не могу, и он, похоже, это знает. Так чего же он хочет? Просто предупредить меня, что я могу потерять кучу денег? Но его это, пардон, трахать не должно. Поймать меня на несоответствии предыдущих версий и версии новой — непохоже. Так зачем?
— Джек, скажи честно, зачем я здесь? — решаюсь задать вопрос в лоб, и он чуть смущается. — Ты ведь не затем меня пригласил, чтобы услышать то, что я уже говорила, правда?
— Если честно… — Он замолкает на мгновение. — Я испытываю чувство вины от того, что все так произошло с тобой — и хотел сказать, что я сделал все, что в моих силах, чтобы Крайтон побыстрее отстал от тебя. Дело в том, что я хотел бы, чтобы наше знакомство продолжилось, Олли, и чтобы оно было таким же приятным, как в самом начале, когда мы беседовали не о деле, а совсем на другие темы…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Э, да ты все еще хочешь переспать со мной, Джек. Что ж, я тебя понимаю — в начале нашего знакомства, когда я тебе рассказала все, что знала об убийстве Яши, с купюрами конечно, я тебя сама пригласила в ресторан, и кокетничала с тобой, и курила демонстративно обхватывая пухлыми губами сигару, чуть полизывая иногда кончик. И вела этакие фривольные разговоры, и видела, что тебе нравлюсь и тебя возбуждаю обсуждением достаточно смелых тем. И сняла твое возбуждение, направив тебя в собственный бордель, которым владела через подставных лиц, и оплатив твое пребывание там — деньги ты мне потом вернул. А ты все это время хотел переспать не с проституткой, к которой я тебя направила, а со мной — и не потому ли принял такое участие в моей судьбе?…
— Мне тоже было приятно, Джек, — соглашаюсь легко и приветливо. — И…
— И поэтому я попросил тебя встретиться со мной сегодня, чтобы ты поняла, что я хочу помочь тебе — и помогу. По крайней мере вопрос с подпиской о невыезде я решу…
— Я тронута, Джек, — произношу, глядя ему в глаза тепло и нежно. — Я очень тронута, потому что Америка, казавшаяся мне гостеприимной, вдруг в одно мгновение стала чужой, жестокой, безразличной, враждебной, и люди вокруг стали в лучшем случае равнодушными. И я очень рада, что есть здесь один человек, который верит в мою невиновность. Я умею ценить добро, Джек, — не говоря уже о том, что я ценю тех, кто вызывает симпатию во мне и кому нравлюсь я — и могу признать, что умею платить добром за добро и теплом за тепло…
И шутливо погрозив ему пальчиком, добавляю:
— Но сначала ты должен мне доказать, что на самом деле готов мне помочь, а не просто хочешь втереться мне в доверие и снять с меня показания — и кое-что другое — в иной обстановке… — И смеюсь, как бы скрывая собственные эмоции, как бы пряча, спохватившись, ту искренность, с которой произнесла эту фразу — и он, видимо, понимает меня, потому что подхватывает мой смех.
А дальше говорим о чем угодно, кроме дела, — о каких-то пустяках, — а я думаю про себя, что если он правильно меня понял и сможет отменить решение Крайтона, то это значит, что я могу свободно уехать отсюда, не боясь, что кто-то будет меня искать потом. Смогу уехать и жить дальше, не скрывая свою личность, не опасаясь, что вот-вот найдет меня ФБР и в наручниках увезет обратно в Лос-Анджелес. И если он это сделает, то я готова сделать то, чего он так хочет. В конце концов, это просто товарообмен, присущий развитому капитализму, — услуга за услугу, и ничего личного с моей стороны.
Хотя, конечно, я сделаю все, чтобы избежать этой расплаты — и взамен пошлю ему конверт, приготовленный мной для ФБР. И это будет для него лучшая плата, чем мое тело, потому что он сможет отличиться, воспользовавшись сообщенными мной фактами, и карьера его, и так видимо успешная, пойдет еще круче вверх. А здесь, в Америке, карьера куда важнее, чем женское тело, — так что он долго будет говорить вынутой из моего личного дела фотографии большое спасибо…
— Я рад, что мы встретились, Олли, — замечает он, расплатившись — так и не дал мне сделать это самой, хотя я уж наверное побогаче его. — Я улетаю сегодня вечером, к сожалению…
— Да, Джек? — спрашиваю, почувствовав в его голосе желание что-то сказать и нерешительность произнести эту самую фразу.
— Я, вообще-то, специально выбил себе эту командировку — надо было кое-что сделать по работе, насчет тех погибших русских, но это можно было сделать по факсу. Я очень хотел встретиться — но так и не решался позвонить все три дня, что был здесь. Вот только сегодня отважился, помня, что ты была со мной очень нелюбезна и понимая, что ты, наверное, права, что так ведешь себя со мной…
— Мне очень приятно это слышать, Джек, — произнесла, уже когда мы выходили. — И я очень надеюсь, что ты поможешь мне — если Крайтон официально аннулирует эту подписку, я буду чувствовать себя лучше, намного лучше…
