чердаке.
Меня это не очень волнует, но я испытываю настоящую панику при мысли о том, что он увидит мои работы.
Они повсюду, холст за холстом, развешаны по стенам, прислонёны к мебели.
Все картины, которые я слишком боялась выставлять на всеобщее обозрение, внезапно станут заметной частью тура по квартире Джеммы Саммерс. С таким же успехом я могла бы вытащить своё всё ещё бьющееся сердце из груди и передать его ему — это, вероятно, было бы менее личным.
Нерешительно взявшись за ручку, я поворачиваюсь к Чейзу лицом.
— Каковы шансы, что ты готов подождать здесь?
Он ухмыляется, как будто думает, что я очаровательна, и я знаю, что шансы равны абсолютному нулю.
— Открой дверь, Джемма.
Я вздыхаю, потому что он, должно быть, самый властный, самый раздражающий человек в истории человечества.
А потом я открываю дверь.
* * *
— Я знаю, что это не Тадж-Махал, но… — дыхание вырывается из моих лёгких, когда дверь широко распахивается, и я вижу свою квартиру. — Срань господня.
Я чувствую, как Чейз делает шаг ближе ко мне, так что торсом прижимается к моей спине, и я знаю, что он даёт мне свою силу, а также защищает меня от любых невидимых угроз. Я едва замечаю это, мои глаза прикованы к катастрофе передо мной.
Это беспорядок — полный разгром, как будто чёртов торнадо пронесся по городу, пока меня не было, ущерб каким-то образом обособился в моей квартире. Мой любимый красный диван перевернут на бок, набивка вырывается из подушек, которые выглядят так, будто их разрезали зазубренным лезвием. Мой обалденный журнальный столик с блошиного рынка превратился из намеренно асимметричного в совершенно нефункциональный, две его ножки отломаны, а в глянцевом дереве есть глубокие выбоины, которые не сможет исправить никакое количество лака. Книжные полки перевёрнуты, сотни книг в мягких обложках валяются грудами на полу, их обложки сорваны, а страницы помяты.
Моё сердце бьётся так громко, что заглушает звук Чейза, быстро говорящего в свой мобильный телефон позади меня.
Даже отсюда я вижу, что бирюзовый холодильник подвергся такому же обращению, и то немногое, что у меня было внутри, разлилось по полу в жидком беспорядке. Моя вычурная, но функциональная лестница для гардероба больше не свисает с потолка спальни, она была сорвана вместе с облаком штукатурки и выброшена через тонкое стекло французских дверей. Пыль с потолка и осколки стекла присоединяются к тысячам плавающих перьев на полу, либо Росомаха играл с моими павлиньими подушками, либо кто-то разрезал их с той же решимостью, что и подушки моего дивана.
Ни один предмет мебели не подлежит восстановлению.
Моя одежда в клочьях.
Я определённо не получу страховой депозит обратно.
Я принимаю всё это с каким-то отстранённым ужасом. Это ужасно, но, по большей части, я в порядке.
Имущество можно заменить.
Двери можно восстановить.
Моё сердцебиение начинает замедляться до нормального, и я, честно, очень горжусь собой за то, что держу себя в руках…
Пока мой взгляд не перемещается на стены.
Я была так поглощена разрушениями, усеявшими пол вокруг меня, что даже не взглянула на свои картины. Так что я даже не заметила, что крушение простирается на красочные полотна, на которые я потратила последние пол десятилетия, вкладывая в них каждую частичку своего сердца и души.
Звук вырывается из моего горла, когда я начинаю движение, проносясь через порог в место катастрофы, которое раньше было моим домом.
— Джемма, подожди! — Чейз зовёт, но я не останавливаюсь.
Стекло хрустит под моими ногами, и я руками разрываю поролон подушки и измельченное дерево, пока прорубаю путь через обломки. Когда я добираюсь до дальней стены, где стояло большинство моих картин, я падаю на колени, едва вздрагивая, когда осколки разрывают мои джинсы и глубоко врезаются в мою плоть. Эта боль ничто по сравнению с болью в груди, когда мои пальцы скользят по толстым слоям масла на испорченных холстах передо мной.
Ножа было бы достаточно, чтобы уничтожить их, но тот, кто это сделал, действительно сделал всё возможное, потому что в дополнение к глубоким порезам, разрывающим полотна в клочья, полосы чёрной аэрозольной краски покрывают многие работы. Слова выпрыгивают на меня, вызывая ненависть там, где раньше было искусство.
СУКА
ПОТАСКУХА
ШЛЮХА
Массивные буквы кричат на меня, их сердитое послание безошибочно узнаваемо. Совершенно ясно, что это было не случайное ограбление, не случайное проникновение. Это было личное. Намеренное.
Кто-то так сильно меня ненавидит.
Я чувствую себя так, словно меня ударили кулаком в живот, осознание этого поражает меня, как физический удар. Мне хочется плакать, я чувствую, что должна плакать, но я слишком потрясена, слишком зла, чтобы чувствовать настоящую печаль. Положив руки на кровоточащие коленные чашечки, я не отвожу взгляда от своих разрушенных произведений искусства, даже когда чувствую тепло Чейза у себя за спиной. Я не протестую, когда его руки скользят вокруг меня, одна под моими коленями, другая за плечами, и он поднимает меня с пола в свои объятия, прижимая к груди, как будто я что-то, что нужно держать близко, что-то драгоценное, что-то бесценное. Я так оцепенела в этот момент, что не сомневаюсь в этом. Я просто поворачиваю голову к его шее и позволяю его сильным рукам поглотить безжалостную дрожь моего тела.
* * *
Проходит время.
Я не уверена, насколько намного, на самом деле, я действительно замечаю это только потому, что внезапно мы оказываемся на лестничной площадке перед моей квартирой, и там стоит Нокс, его лицо сурово хмурится, когда он шагает к нам и осматривает квартиру напряжёнными, сердитыми глазами.
— Никакого взлома, — категорически заявляет он.
Руки Чейза сжимаются вокруг меня.
— Полиция уже в пути.
— Я поговорю с ними. Убирайся отсюда, позаботься о ней. Я зайду позже, когда будут новости.
— Спасибо.
Мужчины обмениваются кивками, и мы снова двигаемся. Всё моё тело подпрыгивает в такт шагам Чейза, когда он несёт меня вниз по лестнице, не сбавляя шага, как будто мой вес едва ли заслуживает внимания.
— Я могу идти, — говорю я ему дрожащим голосом, несмотря на все мои усилия.
Он игнорирует меня.
— Чейз, отпусти меня.
— Нет.
Он звучит так раздраженно, что я решаю не спорить с ним.
Мы протискиваемся через парадные двери как раз в тот момент, когда две полицейские машины останавливаются у моего дома. Офицеры кивают Чейзу, вылезая из машин, и не успеваю я опомниться, как они окружают нас со всех сторон. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что они расчищают
