станции удалось получить более-менее внятное резюме: такого продолжительного западного ветра не было давно, и все шло к тому, что предстоящий подъем воды окажется нестандартным.
Чумной остров эвакуировали весь, с персоналом, пациентами, инвентарем. Сложнее всего оказалось уговорить администратора Элиуса и Пичугина, уверенных, что второй этаж кирпичного здания будет безопасным. Помогли две бабы-служительницы, помнившие наводнение времен государыни Екатерины:
— Что же вы Эмме Марковне не верите? Видите, затопляет уже.
Действительно, еще и ночь не спустилась, а на островах вода стала выше щиколотки, так что детей пришлось переносить.
В Новой Славянке на каждый пароход была назначена своя спасательная команда из добровольцев, конечно с хорошими премиальными. Самое обидное, что с Мишей предстояло расстаться. Нам вдвоем быть на одном корабле — непозволительная роскошь.
Глядя, как тренируются ученики пятнадцати-шестнадцати лет, я усмехнулась: пожалуй, такая команда могла бы и до Греции доплыть. А еще сказала Мише:
— Не помнишь, кто отвечает за святую, вернее, полезную забывчивость?
— Санкта-Деменциус, — серьезно ответил супруг. — А с чего ты собираешься ему молиться?
Я ответила, что хотела отчислить Павлушу Волгина из командиров, но то ли забыла, то ли решила, что курица и так наказана. Теперь он был единственный в своем возрасте, кто командовал пусть не кораблем, но спасательной командой.
Вышел непростой разговор с Настей. Я и умоляла, и угрожала, пока не убедила, что, когда мы поплывем людей спасать, ей нужно возглавить корабль.
Единственное, что плохо, — совсем за эти дни забросила детей. Проще всего оказалось с Лизонькой — до нее дошло с некоторой отсрочкой, что она наделала, вернее, не смогла наделать. Плюс понимала: и маменька с папенькой, и парни-ученики не просто игнорят ее, а заняты делом. Алешка на днях получил трехколесный самокат по своему возрасту и упражнялся в комнатах под присмотром охающей Павловны.
А вот Сашке надоел даже взрослый самокат. Он отлынивал от уроков, слонялся, от скуки занимался шагистикой с отставным солдатом-истопником, хотя такой науки в программе не было. Приставал к нам с вопросами, правда в самые неподходящие моменты. И не было времени урезонить.
* * *
И бледный день уж настает…
Ужасный день!
Вообще-то, Александр Сергеич в этот ужасный день находился в Михайловском и свидетелем не был. Не такой уж и бледный: ветер иногда разрывал облака, просвечивало солнце. Что меня не очень радовало: для ноябрьского Питера это считается хорошей погодой, возникает неоправданный и губительный оптимизм.
Миша ночевал в городе. Первые два парохода ушли еще затемно, причем один — с особой миссией. Я вспомнила одну из жутких деталей этого дня: судьбу металлургического завода рядом с Екатерингофом. Причем даже не завода, а рабочего поселка: работники успели подняться на крышу и видели, как волны уносят в море избушки с женами и детьми. Увы, заранее не эвакуировать, пусть корабль окажется рядом в страшный час.
Остальные пароходы отплыли на рассвете. Я была на временном флагмане, предстояло разойтись. Любовалась куполами Лавры, думала о счастливой судьбе монахов, семинаристов, да и прочих обитателей этих мест — они увидят лишь подъем в Обводном канале. Повезло Охте, а также Пескам, вообще всей территории на левом берегу Фонтанки. Но это малая часть города.
— Денисыч, извини, все проверено?
Извинилась не зря. Денисыч — старый моряк-балтиец, списанный с фрегата, сам явившийся ко мне, работать на пароходах, и мы оба не разочаровались. Денисыча привлекала предсказуемость винтового судна, независимого от капризов ветра, а меня — характер старика.
Вот и сейчас он молча отправился в трюм. И вышел оттуда с ужасом на лице.
— Что такое? — сама испугалась я. — Течь?
— Если бы, Эмма Марковна…
Глава 40
Пояснений не требовалось.
— Доброе утро, маменька! — донесся веселый голосок старшенького. А потом он вылез сам.
Да, неправильно целовать спящих детей за полчаса до назначенного времени отплытия. Так уж и спящих… Сашка, конечно же, притворялся, что спит, а я сделала вид, что не заметила. И лег-то, наверное, одетым. А уж вскочить, добежать до пристани, пробраться в полутьме и затаиться в трюме…
Выходит, одно несанкционированное путешествие этой осенью состоялось. Не в Грецию. Но день — самый неподходящий.
Все эти мысли плавали в моей голове, как льдины апрельского ледохода. Или столь же ненадежные доски. А я еле удерживалась на них.
— К берегу! — скомандовала я резко, не узнав своего голоса.
— К какому, Эмма Марковна? — рассудительно спросил Денисыч.
Правда, к какому из двух? Расстояние до левого и правого примерно одинаковое. И нет ни на одном из них человека, который бы принял ребенка. И кому доверить из тех, кто на борту?
Никого рядом со мной, кроме новой проблемы. За что? Почему так⁈ А за прекраснодушие твое, голубушка. Педагогика в тебе взыграла, да не вовремя. Столько неприятностей от одной детской шалости, а ты что? Беседы с дочкой беседовала? Остальные смотрели, на ус мотали. Вот и домотались…
— … маменька, мама… Не надо, маменька…
Понимаю, что может быть непедагогичней и более деморализующе, чем командир спасательного корабля, опустившаяся на палубу и рыдающая почти без всхлипа.
Но не удержалась. Трое суток напряга перед страшной битвой, проигранной еще до начала, — всех жертв этого дня не спасу. И тут удар, откуда не ждала.
— Маменька, маменька, не надо! Можно я за борт брошусь и домой поплыву⁈
Тон у мальчишки был серьезный. И моя истерическая реакция оказалась под стать: я вцепилась в него, как в плюшевую игрушку, и прижала к себе. Показалось, что хрустнули детские косточки.
Или не показалось? Да, точно услышала хруст.
Похоже, кого-то спасать придется прямо сейчас: меня от инфаркта, ребенка — от перелома. Возвращаться в Новую Славянку, благо там вся моя кочующая медицина.
Почему молчит Сашка? Онемел от болевого шока?
Я осторожно провела рукой по курточке, по тоненьким детским ребрам. Малыш глядел на меня встревоженными глазками, но не пискнул. Перелома нет. Тогда что?
— Сашенька, ты что чувствуешь?
— Что ты, маменька, галеты в моих карманах поломала.
— Какие галеты?
— А я их у Лизы утащил. Которые она для себя собирала.
…Мне понадобилось сильнейшее волевое усилие, чтобы слезливая истерика не превратилась в смеховую. Но я победила.
Схватила Сашку за плечи. Вцепилась жестко и отчетливо сказала:
— За борт бросаться не надо. Надо меня слушаться.
— Маменька, я обеща…
— Ничего не обещай. Просто слушайся. Тогда не буду плакать.
Непедагогично так, наверное. Но
