Читаем без скачивания Сон в начале тумана - Юрий Рытхэу

— И вот еще что, — сказал своим притихшим слушателям Джон. — Эти люди воевали между собой и никогда не спрашивали исконных жителей, позволяют ли они бесчинствовать в своих охотничьих угодиях, жечь леса и пускать по рекам огромные колесные корабли, от которых дохнет и всплывает вверх брюхом рыба.

Когда все разошлись и в пологе остался один Ильмоч, он сказал Джону:

— Я понял, для кого ты рассказывал. Я молчу и всем наказал забыть про тех двоих белых.

Ильмочу все же удалось уговорить Джона поехать в Кэнискун: кончались патроны, запасы табаку и чаю. В тот год в Энмыне так и не побывали настоящие торговцы — то ли они боялись присутствия Джона, то ли считали, что подарков Канадского морского ведомства вполне достаточно для такого малюсенького селения. А у энмынцев уже скопились значительные запасы песцов, лис, росомах. Был моржовый клык, да и женщины нашили меховых домашних туфель, которые охотно брал у них кэнискунский торговец. Джон звал с собой Орво, но тот почему-то отказался, поручив вести свои дела Армолю.

В середине февраля, когда уже появилось солнце, караван из четырех упряжек двинулся в направлении Берингова пролива.

Останавливались в небольших селениях, иногда разбивали лагерь прямо под синими скалами и кипятили чай, строгали мерзлую оленину. Ехать было приятно — за весь путь не было ни одной пурги, лишь где-то возле Колючинской губы, на переходе через морские льды, задула поземка. Но неоднократно бывавший здесь Тнарат заявил, что в этой горловине никогда не бывает тихо.

На правах тундрового друга Ильмоч считал своим долгом быть всегда рядом с Джоном и делил с ним крохотную полотняную палатку. По вечерам он долго кряхтел, ворочался и длинно рассуждал о том, что у Карпентера надо бы купить прежде всего дурную веселящую воду, а потом уже остальное.

— Раньше мы жили безо всего этого, — рассуждал Ильмоч. — И сейчас прожить можем. Но дурная веселящая вода! От тоски по ней сердце сохнет и сморщивается желудок.

— Отчего ты так любишь дурную веселящую воду? — спросил как-то Джон. — Разве просто жить мало?

— Просто живет и мышь в норе, — рассудительно заметил Ильмоч. — Я же хочу не просто жить, но и чувствовать еще что-то. И это мне дает дурная веселящая вода.

«Типичный алкоголик», — подумал про себя Джон. Будь у Ильмоча неограниченный источник дурной веселящей воды, он давно утопил бы в нем все свое тысячное стадо.

— А ты знаешь, почему Орво не захотел ехать с нами? — с хитрецой в голосе просил Ильмоч.

— Почему?

— Обиделся и сердит на тебя.

— За что же? — удивился Джон. В последнее время Орво на самом деле как-то переменился, но Джон относил это за счет его болезни.

— А за то, что вот раньше я был ему друг и даже очень близкий, а теперь стал твой… Хорошо мы дружили, по-настоящему, — пустился в воспоминания Ильмоч. — Приеду я к нему, бывало, молодой, шустрый, а он и спрашивает меня перед сном: с кем сегодня хочешь спать — с Чейвунэ или Вээмнэут? Ну и я ему тем же, когда он бывал у меня в стойбище. Одного сына из тех, что ты видел, сработал мне Орво! — с оттенком гордости заявил Ильмоч.

— А ведь это нехорошо — менять друзей, — укоризненно заметил Джон.

— Так ведь и друг не просто так, а для чего-то нужен, — с откровенной простодушностью ответил Ильмоч. — Когда ты остался в Энмыне, я сразу же решил, что буду твоим тундровым другом. К кому нынче люди ходят за советом? К тебе. А раньше ходили к Орво. Да и веселее у тебя в яранге — дети, музыка, всегда есть чай, а иной раз даже глоток дурной веселящей воды… Не-ет, — уверенно протянул Ильмоч, — с тобой дружить надо.

— Вот что, друг мой, — решительно заявил Джон, — Перебирайся-ка в палатку к Армолю! А ко мне пусть идет Тнарат. Я давно подозревал, что дружишь ты далеко не бескорыстно, но не думал, что ты так откровенно выскажешься. Хорош друг!

Ильмоч сообразил, что своей глупой болтовней он все испортил, но уже было поздно.

— Выгоняешь? — спросил он, влезая в широкую кухлянку.

— Нет, просто освободи место, — сухо сказал Джон.

— Что тут у вас такое? — спросил Тнарат, вползая в палатку. — Лезет к нам Ильмоч и орет на меня: перебирайся к Сону! Не могу больше с ним в одной палатке спать! Пахнет от него нехорошо!

— Ну, если он так и сказал, то это еще ничего, — загадочно ответил Джон и крепко закрыл глаза, намереваясь сразу же заснуть. Но это удалось ему не сразу. Поведение Ильмоча, его слова приоткрыли перед Джоном то, что он раньше не замечал. Отношения между людьми здесь далеко не простые… Поворочавшись, он окликнул Тнарата.

— Не спишь?

— Разве заснешь, когда ты так скрипишь снегом? — сердито отозвался Тнарат.

— Скажи мне, что такое с Орво? Я думал, что он переменился от болезни, но чувствую, что тут что-то не то.

— Слабеет старик, — ответил Тнарат, — болеет. Не повезло, конечно, что у него нет своих сыновей, но тут уж ничего не поделаешь. Он уже стоит на пороге старости, заглянул вперед и не видит там ничего доброго, побаивается и тревожится. Вот и стал теперь нелюдимый и раздражительный. Старые друзья от него отходят, новых не видно. А одинокому на нашем ветру холодно, — заключил Тнарат и, помолчав, добавил: — А человек-то он очень хороший, много добра сделал людям, от многих дурных дел удержал.

Переночевали в Уэлене, в большом, оживленном селении. Собирались на следующее утро пуститься в Кэнискун, но выяснилось, что в Уэлен явился сам Карпентер чуть ли не с половиной жителей маленького Кэнискуна.

Он искренне радовался, услышав о приезде Джона, тиская и шлепая гостя по разным частям тела.

— В Кэнискун поедем потом! — заявил он Джону. — Побудем здесь дня два. Здесь собрались лучшие певцы и танцоры побережья от Энурмина до залива Креста. Большое празднество! Настоящий кристмесс! Не пожалеете, если посмотрите! — шумел и уговаривал Джона Карпентер, хотя тот и не возражал и даже радовался случаю услышать и увидеть знаменитые чукотские и эскимосские танцы и песни, о которых он так много слышал в Энмыне.

Несмотря на возражения, Карпентер переселил Джона к себе. Торговец занимал отдельный полог в яранге состоятельного уэленского чукчи Гэмалькота, которому приходился другом и дальним родственником.

Яранга была основательная и построена если не на века, то, во всяком случае, на многие десятилетия. Она имела обширный чоттагин, разделенный на три части: на собственно чоттагин, где грелись собаки и по стенам стояли бочки с жиром и квашеной зеленью, с очагом, выложенным большими плоскими камнями. Второй чоттагин примыкал к пологам. Там ели, обрабатывали шкуры и кожи, толкли в каменных ступах мороженый тюлений жир. А третий чоттагин носил явные следы общения хозяина с мистером Карпентером. На стенах висели огнестрельные ружья, снаряжение для зимней охоты и даже медное китобойное гарпунное ружьецо, скорее похожее на крохотную пушечку. Полог Карпентера был поставлен прямо в этой «гостиной», и хозяин яранги, прежде чем войти в эту часть чоттагина, вежливо постукивал по небольшой двери-калиточке.

Гэмалькот оказался мужчиной высокого роста с яркой проседью. Он носил усы и чисто брил бороду. Во всей его фигуре, в выражении его лица чувствовались уверенность в себе и сила. Он неплохо говорил по-английски и, по словам Карпентера, неоднократно бывал в Штатах, добираясь до самого Сан-Франциско.

Гэмалькот был вежлив — ни разу не позволил себе неожиданно войти в жилище Карпентера или вмешаться в разговор. Но за всем этим чувствовалась такая сила, что Джон не без внутреннего злорадства заметил, как Карпентер иной раз бросал на своего хозяина отнюдь не высокомерные взгляды.

В первый же вечер Карпентер завел разговор, которого Джон более всего опасался.

— Я еще не имею точных сведений, — приглушив голос, заговорил Карпентер, — но ходят слухи, что наконец-то на Чукотке найдено золото. Здесь были опытные аляскинские проспекторы. Они дают весьма обнадеживающие прогнозы. И если это правда, то представляете себе, что здесь будет! А мы, Джон, с вами первые! Сейчас русскому правительству не до Севера. Идет война, в которой, насколько мне известно, они терпят поражение. Жена русского царя является родственницей немецкому императору — какая уж тут победа русского оружия! Скорее всего эти северные края отойдут либо к Америке, либо к Канаде. В конце концов, здесь большой разницы нет. Что вы скажете на это, дорогой мой друг Джон?

В голосе Карпентера неожиданно послышались интонации Ильмоча.

— А почему бы вам, мистер Карпентер, не задать этот вопрос Гэмалькоту или же Ильмочу? Ведь им решать, ведь это их земля.

— Ну бросьте, дорогой Джон, мы же не дети и не делегаты благотворительного съезда!

— Мистер Карпентер, я еще раз вам заявляю, что я добровольно и навсегда решил остаться жить среди этого народа. Я буду не только жить с ними, но и всеми своими силами буду защищать от посягательства чужих людей их землю со всеми ее богатствами как на поверхности, так и в ее недрах.