Читаем без скачивания Тополиный пух - Фридрих Незнанский

Он вспомнил свои размышления в Бостоне перед тем, как покинул дом, и подумал, что самое глупое и бесполезное на свете — это намечать заранее контуры своей мести. Всегда есть вероятность попасть впросак. И вот уже не ты примеряешь, а тебя примеряют, да так, что не дай боже, мало не покажется…

Но Федор Федорович, кажется, не собирался поднимать старые пласты. Он посмотрел на пустую бутылку от боржоми и небрежно сказал Эде:

— Принеси бутылочку. И открой, сделай милость. Стаканчик не забудь! — крикнул уже вдогонку. И когда тот ушел на кухню, посмотрел без улыбки на Липского и негромко сказал: — А ты ничего, выглядишь молодцом. И хорошо, что старое не забыл. Я тебя не дергаю, напоминать ничего не буду, сам должен помнить, а теперь просто встретились, как старые знакомые. И все.

— И все? — переспросил Лев.

— А как вести себя будешь. Ну, что ты там, заснул, парень? — крикнул в сторону кухни.

Тотчас появился Эдя со стаканом в руке и открытой бутылкой минеральной воды.

— Я думал, вам поговорить надо, — насмешливо прищурился он.

— Ты гляди! Это ж о чем? — удивился Кулагин такой неожиданной наблюдательности у человека, которого он и в грош не ставил.

— О своем, как говорится, о девичьем, — хмыкнул Эдя, ставя принесенное на стол.

— Ты говори, да не заговаривайся, — строго предупредил Кулагин и стал шумно пить. Отставил стакан, достал из кармана толстый конверт и швырнул на стол: — Берите, разглядывайте, да только держите себя в руках, а то у некоторых любопытных преждевременное семяизвержение начинается. Или вы оба не по этой части? — Он поочередно взглянул на Льва, потом на Эдю. Но тему развивать не стал. Другой рукой бросил туда же, на стол, второй конверт — потоньше. — А это компромат, как вы его называете. Информация. Картинки можете взять себе на память, а чего отберете для печати, а также саму статью покажете мне завтра. И ты, парень, не мешал бы коллеге, — снова уставился он змеиным взглядом на Эдю. — Человек с дороги, устал, ему посидеть, подумать, прикинуть надо. Телефончик я твой знаю, Лев Зиновьевич, — тут он обернулся к Липскому, — завтра в первой половине позвоню, побеспокою, стало быть. А вы тут без меня языками не того… не надо, нет! Это я про молодого. А ты, Лев Зиновьевич, и сам знаешь, что бывает, когда люди лишнее болтают. Ну, до завтра.

И он ушел, хлопнув входной дверью.

Липский сидел молча, держа в руках конверты, но не открывая их. Эдя хотел у него что-то спросить, но Лев махнул ему рукой, и этот жест можно было понять как желание человека с дороги остаться наконец одному.

— Мне тоже уйти? — догадался Эдя.

— Да, сделай, милость, как говорит этот… — кивнул он на дверь.

— Я, правда, тебе сегодня больше не нужен? — В голосе Эдди прозвучала надежда, а в глазах так и плескалась растерянность. Вот сейчас он уже точно ничего не понимал. А ведь показалось, что сообразил.

— Давай завтра, можно пораньше. А я тут посмотрю, почитаю, прикину… — Липский поднялся и бросил конверты на стол.

— Значит, по макету, — заторопился Эдя, — нам нужно не меньше пяти страниц текста, машинку я тебе принес, она в кабинете. Как ты любишь, электрическая. Работает, как часы, ленту поставили совсем новую, еле нашли, представляешь, оказывается, их производством занимается только одна какая-то захудалая артель!

— Ладно, — снова отмахнулся Лев, — пять так пять, посмотрим. Подъезжай завтра к восьми. Завтрак приготовишь. Я, как всегда, рано встаю.

— Может быть, тебе еще что-нибудь надо?

— Ты занимайся гонораром, а все остальное — это мое личное дело…

— Хорошо, Лева… Но, может, ты мне все-таки объяснишь?

— Что тебе не понятно? — уже раздраженно спросил Липский.

— Откуда вы с ним знакомы? — Эдя кивнул на дверь.

— А он — один из тех, кто меня сажал, — неожиданно нашелся Лев. — И все из-за академика Сахарова, вот так… Смешно! Но ведь у нас же говорят, что, кто старое помянет, тому… чего там?

Эдя молчал, с восхищением глядя на своего друга…

Глава девятая

АМЕРИКАНСКИЕ СТРАДАНИЯ

1

Вашингтон встречал Александра Борисовича ясной солнечной погодой. На небе — ни облачка. Это было заметно еще на подлете, когда далеко внизу стала разворачиваться панорама желто-зеленой топографической карты. Празднично улыбающаяся стюардесса сообщила пассажирам, что за бортом их ожидает прекрасный теплый день с температурой в 63 градуса.

Турецкий сперва испугался, а потом вспомнил, что у них же тут отсчет по шкале Фаренгейта, а это совсем не то же самое, что по привычному для европейцев Цельсию. Кажется, разница между ними составляет 5/9. Стал мысленно прикидывать и запутался окончательно. И тогда, сунув книжку, которую читал во время полета, в багажную сетку на спинке переднего сиденья, жестом подозвал девушку и спросил на «своем» английском, сколько это примерно будет градусов, если взять за основу шкалу привычных ему ценностей? Девушка, однако, поняла смысл вопроса и, смеясь, ответила, что это где-то около плюс двадцати градусов. Ни один из собственных ответов Турецкого не подходил под эту цифру, значит, в школе он получил бы двойку.

А книжку эту, формата «покет-бук», с которой он навсегда расстался, оставив ее для следующего пассажира, ему сунул перед отлетом Миша Майер. Проходя в аэропорту Франкфурта мимо газетно-книжного киоска, тот зачем-то купил ее, а провожая Турецкого, сунул ему в карман. Слова при этом были сказаны просто восхитительные:

— Ты потом, от скуки и если в сон не потянет, полистай ее. Это типичный образец новой молодежной американской литературы. Я думаю, твоему английскому этот сленг будет хорошим подспорьем.

И Турецкий от нечего делать открыл удобную для кармана книжицу, стал читать, даже увлекся отчасти приключениями молодого рокера и его девушки, но больше их непритязательными диалогами, невольно восстанавливая в памяти, не натруженной, разумеется, практикой постоянного англоязычного общения, забытые выражения и обороты речи. Прав по-своему оказался Майер: понимать чужую речь — это одно, а вот выразить словами, что ты хочешь, — это уже задача. Впрочем, на бытовом, что называется, уровне с такой задачей Александр Борисович справлялся.

Покидая самолет, он вспомнил о книжке и пожалел, что не запомнил фамилии автора. Все-таки забавный там был сюжет, хотя и отчасти знакомый. Но откуда? И вдруг, уже на выходе, осенило. Так это ж когда-то, в незапамятные теперь годы, лет тридцать назад, не меньше, смотрел он на каком-то Московском кинофестивале знаменитый фильм Микеланджело Антониони «3абриски-пойнт». И не обрезанный по идеологическим (или советским морально-этическим) соображениям вариант, а полный. Вот-вот, сплошные аллюзии, как заметила бы образованная Ирина Генриховна, дражайшая супруга, даже не подозревающая, где может находиться в данный момент ее муж. Надо будет им с Нинкой послать отсюда открытку, что вот, мол, проезжая мимо Капитолия, вспомнил о вас, с чем и поздравляю. Только вряд ли они ее получат, у них раньше отпуск закончится, чем эта открытка дойдет до их турецкого отеля…

Он еще не думал, чем займется сразу по прибытии, предоставив случаю, или судьбе, самому распорядиться его временем. И никак не ожидал, что судьба предстанет перед ним буквально в следующую минуту в лице симпатичного высокого молодого человека, с вежливым полупоклоном обратившегося к нему на ломаном русском:

Я не ошибаюсь, мистер Турецки?

— Да, это я, — с достоинством ответил Александр Борисович, пожимая протянутую руку и передавая в другую свою сумку. — С кем имею честь? — спросил он по-английски.

Молодой человек забрал его сумку и представился помощником миссис Вильсон, Джимом Элиотом, можно просто Джимми. И при этом он так лучезарно улыбался, что Турецкий, прекрасно знавший об этой типично американской особенности, тем не менее заулыбался и сам, хотя особой к тому причины пока не видел.

Джимми, вероятно, был уже полностью проинструктирован и, усадив гостя в новенький серебристого цвета «форд», привез Турецкого не в один из многочисленных центральных отелей, а на относительно тихую и неширокую зеленую улицу, мощенную булыжником, по которому успокоительно шуршали колеса машины. С обеих сторон улицы, за разнообразными оградами, но одинаковыми зелеными лужайками с невысокими ровными шпалерами стриженых кустов, между купами высоких зеленых деревьев располагались ослепительно белые на солнце виллы. К полукруглому фасаду одной из этих вилл, окруженной низкой кованой оградой, и подъехал автомобиль.

Турецкий вышел и огляделся. В облике этого дома виделось ему нечто типично американское, несколько патриархальное, словно перенесенное из фильмов о временах Гражданской войны между Севером и Югом, но и очень напоминавшее дворянские российские усадьбы тургеневских бабушек и дедушек. Этакое милое, тщательно подновляемое прошлое, вызывающее в душе мягкое и ностальгическое наслаждение покоем. Александр Борисович даже удивился той гамме чувств, которую вызвала у него эта картина.