Наконец оба очутились в ванне, где весело плескали друг на друга. Эту медную ванну Цинтия велела приготовить для одного генерального откупщика, который мог показать свою мужскую силу только когда девушки купали его, как младенца! Ванна была помещена в нише, закрытой шторой из лионского шелка, сзади в нише было окно, сквозь которое в ванну лилась теплая вода.
Но с чего это вдруг развязался язык у Цинтии? Подействовал отдых в ванне, или атмосфера дружеской откровенности? Или слишком много было выпито шампанского?
Цинтия как раз массировала герцогу икры, и когда извлекла из воды его левую ногу, воскликнула нечто странное, и тут же об этом пожалела, надеясь, что герцог не слышал. Но он услышал!
- Что ты сказала? - он даже привстал.
- Ничего, милый мой герцог... я только сказала, какие у вас прекрасные ноги...
- Ну нет! Ты говорила о моих ступнях! Ты сказала: "- А на них ничего не видно!"
Герцог умел быть тверд, когда хотел, и перепуганная Цинтия, пытаясь скрыть правду, торопливо сказала:
- Я только сказала, что ваши стопы гладки и нежны, как у ребенка!
- Нет уж, что все-таки должно быть на моей стопе? - не отставал он, вылез из ванны и начал вытираться. - Отвечай! Проговорилась, а теперь жалеешь?
Схватив за плечи, встряхнул её.
- Что там должно было быть? - повторил он угрожающе.
Цинтия, свернувшись клубочком, тряслась от холода в остывшей воде.
- Татуировка?
Она с облегчением подняла глаза.
- Да, может быть, наверно татуировка.
Герцог, смеясь, начал одеваться.
- Это у моего отца там татуировка, не у меня.
Цинтия не заметила, что несмотря на смех, герцог насторожился насторожился всерьез, хотя и сам не понимал, почему. А поскольку Цинтия думала, что инцидент исчерпан, да к тому же натерпелась такого страху, решила успокоиться, налив ещё шампанского - и это оказалось последней каплей, и, вернув беззаботное настроение, лишило привычной осторожности и превратило в обычную глупую женщину.
- Наверно, я вас с кем-то спутала, - с трудом ворочая языком пробормотала она. - Или мне мадам Бриссо неверно объяснила... Та самая Бриссо, у которой, милый мой герцог, мы познакомились, - и вдобавок к этому совершенно излишнему пояснению она развязно подмигнула.
- Ну а при чем тут Бриссо? - спокойно спросил герцог, натягивая панталоны.
- Она мне говорила, что ваш отец герцог Луи однажды показал ей свою татуировку. (Теперь уже Цинтия сидела у герцога на коленях и по-детски беззаботно смеялась). - И вроде бы сказал ей, что велел так же отметить татуировкой своих детей.
- Да?
- А это неправда? Ведь у вас татуировки нет? Или ваш отец пошутил, или Бриссо не поняла? (Тут Цинтия икнула). - Ведь если он велел сделать татуировку всем детям своей крови, тогда и у вас, мой герцог, она должна быть?
- Не смей нигде болтать такие глупости, Цинтия! - холодно сказал он, однако тут заметил, что Цинтия уснула. Переложив её на постель, закончил одеваться и вышел на потайную лестницу, предназначенную только для самых богатых, самых знатных и самых осторожных клиентов.
Герцог Шартрский вернулся в Париж в расстроенных чувствах. Вокруг в один голос твердили, что все десять дней поездки он был очень задумчив. "Дети своей крови! - слова эти не выходили из головы. Он давно уже знал о любовных похождениях своей покойной матери, и вполне допускал, что рождением своим обязан кому-то другому, а не герцогу Луи. И тем более не сомневался, что отец оставил немало внебрачных детей. Так что напрашивался вывод, что старый герцог видел разницу между теми, кого зачал он, и остальными. И отмечал её татуировкой... но если это правда, что из этого вытекает? Прибыв в Париж, герцог Шартрский почувствовал, что над его будущим нависает невесть откуда взявшаяся угроза, и подумал: "- Я должен поскорее во всем разобраться".
* * *
Недели через две после визита мсье Лангре Тюльпан узнал от Цинтии Эллис, что ему пора в Париж. Цинтия вдруг надумала ехать и решила, что возьмет его с собой. По правде говоря, Фанфан и думать забыл о разговоре, зарывшись в словари, тетрадки и "Приключения Родерика Рэндома". Решил, что обещанная протекция - лишь знак вежливости, однако оказалось, - разговор шел всерьез, поскольку Цинтия заявила:
- Я ему, милый мой, написала и испросила для тебя дату аудиенции, так что навестим мсье Лангре вместе.
- Это весьма любезно с вашей стороны, - вежливо ответил Тюльпан. Надеюсь, вы не подвергнете себя неудобствам столь долгого пути только из-за меня.
- Мне нужно там кое-что устроить, - лаконично сообщила она, не уточнив, что именно.
- Ах, Париж! - воскликнул Картуш. - Я так бы рад был увидеть Бастилию и Сен-Дени!
- Но тут в мое отсутствие кто-то должен остаться! - ответила Цинтия.
Воскресным днем все трое обедали в маленькой уютной столовой, погруженной в полумрак из-за спущенных жалюзи. В доме было тихо, - в тот день у девушек был выходной, чтобы сходить к мессе и исповедоваться, при желании.
- Когда поедем?
- Завтра.
- Завтра? Ну вы легки на подъем!
- Есть причины спешить, нужно ехать! - ответила она. - Только что-то не вижу я радости от того, что возможно не за горами выполнение обещания мсье Лангре!
- Ну что вы! Только я не знаю, что за место он мне хочет найти. Этот мсье Лангре... У него на самом деле такие возможности?
Тюльпана удивило, что Цинтия прыснула, а Картуш хлопнул себя руками по ляжкам.
- Сказать ему, а? - спрашивал здоровяк, давясь от смеха.
- Мсье Лангре - это герцог Шартрский, - сдержанно сообщила Цинтия. Мне кажется, немногие занимают, как ты говоришь, такое положение! - И тут же, не выдержав, тоже залилась громким смехом.
Герцог Шартрский! Фанфан, вернувшийся в мансарду, чтобы собрать в дорогу небольшой чемоданчик, все время повторял: "- Черт возьми! Герцог Шартрский!" А что, если протекция столь высокопоставленного вельможи ему поможет (как, он ещё не знал) отыскать Летицию Ормелли? Фанфан-Тюльпан думал только об этом, а совсем не о том, чтоб занять поскорее теплое местечко.
Состоится ли эта историческая встреча двух полубратьев, которые не знают о своем родстве (нельзя же счесть исторической ту встречу, которая недели две назад произошла в борделе)? Не знаем, но дрожим от нетерпения узнать. Во всяком случае, они ещё ни разу не встретились лицом к лицу, с глазу на глаз, как это произойдет совсем скоро, точнее говоря, дней через десять! И что произойдет, когда они узнают правду друг о друге!
Дорогу в роскошной карете, запряженной четверкой, с двумя кучерами на козлах, они преодолели довольно быстро и со всеми доступными в ту пору удобствами. Останавливались только в лучших гостиницах. но почему нужно было выезжать так второпях, зачем так гнать, так рисковать, и почему Цинтия так нервничала, не обращая никакого внимания на места, которые они проезжали и напрягаясь каждый раз при встрече с жандармами? Нет, сам Фанфан-Тюльпан не задавал таких вопросов - он всю дорогу с восторгом любовался природой. Его утешала мысль, что движется в сторону Англии, хотя точнее он определить не мог.
Нет, Фанфан-Тюльпан ничем не забивал себе голову, не замечая, что Цинтия вдруг стала избегать алкоголя, словно стараясь сохранить трезвость мыслей - и все потому, что тщательно укрыв, везла нечто такое, за что могла угодить в тюрьму, или в лапы палача, или даже на дыбу. Тайное донесение исключительной важности.
* * *
В тот вечер, когда герцог Шартрский остался наедине с Цинтией Эллис, он распустил язык. Быть может, от усталости, быть может, от шампанского, а может просто захотелось похвастать. И слишком много он наговорил насчет военных тайн - а человек за тонкой стенкой все записал.
Картуш!
Картуш-то был двойным агентом. С угрызениями совести или без, но двойным. И уже год он подчинялся главной разведчице Его Величества короля Англии на юге Франции - Цинтии Эллис. А Цинтия Эллис везла теперь в маленьком кожаном пенале, который поместила в своем теле в таком местечке, где положено быть совсем иным предметам той же формы, ту самую информацию герцога, тщательно обработанную и зашифрованную! Вот почему она так нервничала. Конечно, не будем проявлять симпатий к шпионке, но если учесть, что ей пришлось скрывать тайник двести миль, нужно признать, что жертву на алтарь своей страны она принесла немалую!
* * *
Уже пробило полночь, когда в четверг они добрались до Версаля, подгоняемые сильной бурей с ливнем. В отеле "Принц Версальский", промокшие и замерзшие, они узнали вдруг, что свободен лишь один единственный номер.
- И больше нет ничего, даже чулана под крышей, - сообщил хозяин, светя им фонарем, поскольку свет в доме был уже погашен. - Может вы удовольствуетесь одной постелью?
- Но... - попыталась протестовать Цинтия.
- Послушайте, - шепнул ей на ухо Фанфан, - до сей поры мы избегали этого, и правильно, но нынче нет другого выбора. Вы падаете с ног от усталости, я тоже, нам нужно выспаться. Я лягу на полу... Проводите нас! бросил он хозяину.
