Читаем без скачивания Лунный нетопырь - Ольга Ларионова

Однако! Это надо было слышать, с какой устоявшейся, многовековой надменностью слетело с его губ это презрительное «они»!

— Знаешь что, Подлунный Вседержитель, — проговорила она медленно, — чародей ты, король Новоземья или сам бог, но на твоем месте я отказалась бы владычествовать над людьми, которые достойны такого презрения, какое ты к ним испытываешь. Из гордости.

Она никогда не знала, что бывают черные молнии, но если не вспышка черного света, то что же тогда полыхнуло между ними?

— Все-таки рано или поздно мне придется тебя убить. — Это прозвучало так тихо, что, похоже, он убеждал сам себя. Спасал собственное достоинство.

Ау, неслышимый мой, так убьет или нет?

Нет.

Ну вот, сразу как-то легче.

— Что ж, попробуй, — проговорила она равнодушно, в то же время мгновенно изготовляясь к одному неуловимому движению, которое позволит ей мгновенно исчезнуть, пройдя через ничто.

Опередить его она теперь успеет, научена горьким опытом, но уж очень не хочется открывать ему свои способности, на этой земле несомненно причисляемые к разряду магических и посему возможно и наказуемых.

Он задумчиво покачал головой:

— Нет, не так поспешно. Ты ведь единственная, которая за все эти годы посмела разговаривать со мной, как равная с равным.

А, так вот в чем изюминка! И вовсе не в ее обольстительных внешних достоинствах. Но слишком много загадок осложняют отношения, поэтому кое-что придется ему объяснить, тем более что, как она и решила, в ее словах не будет неправды.

Но учти, что властелину лучше солгать, чем оскорбить.

Ну, уж это мне решать!

— В той земле, откуда я родом, мой отец — властитель, не менее могущественный, чем ты.

— А мать? — спросил он так быстро, что стало ясно — слова эти вырвались у него независимо от воли.

— Я не помню своей матери, — вздохнула она, облизнув потрескавшиеся губы, и это снова было правдой. — Но почему ты спрашиваешь? Разве для тебя когда-нибудь имело значение происхождение твоих… м-м-м… мимолетных подруг?

Полночные глаза в пол-лица — это вскинулась завеса невероятных его ресниц, слившихся с ними в одну колодезную черноту, в которой ни проблеска белков, ни мерцания зрачка. И, тем не менее, что-то в этих глазах дрогнуло.

— Да, действительно, о чем мы говорим, когда ты уже прошла через пекло раскаленных гор — навстречу мне.

Однако!

— Вовсе нет! — Она рассерженно фыркнула, и это получилось совсем по-детски. — Я просто захотела поглядеть на эту слюдяную долину при дневном свете.

Ты что, промолчать не могла?

— Ты… Ты просто хотела посмотреть? На долину? При свете дня? Тем самым, совершая преступление, за которое здесь любого карают мучительной смертью?

— Кто карает?

— Я.

— И кто установил этот закон?

— Я.

— Ну и стоило устанавливать законы для жалких людишек, которых ты так презираешь? — А ледяной тон дается все труднее и труднее, и немудрено — дышать в этом тоннеле уже нечем. — Владыка ночного поднебесья, круг замкнулся. Я снова хочу тебя спросить: а почему ты не оставишь их в покое? Ты — сам по себе, они — аналогично. Пусть они сами выбирают своих вождей, сами сочиняют себе правила и законы, сами карают отступников. Зачем они тебе?

Кажется, он хотел что-то сказать, но она вскинула ладошку, предупреждая его возражение. Пусть тело уже налилось упругим, меднопышащим жаром, но ничего, надо выдержать, потому что вряд ли представится еще случай высказать ему то, чего он, по-видимому, ни разу в жизни не слышал:

— Ты несметно богат; у тебя, говорят, одних только замков больше, чем человеческих поселений. Что еще? Прислуга? Проблемы пропитания? Но все это сотворят юные сластолюбивые девы, которые сами ищут тебя, и так будет всегда, потому что ты не просто прекрасен — в тебе скрыто какое-то приманчивое колдовство.

Так, девочка, так…

Но он тихо покачал головой — нет, не так. Выходит, он тоже дал себе зарок быть с нею предельно честным:

— Если колдовство не проявило себя хотя бы один-единственный раз — это уже нечто, выпадающее из магической цепи и разрывающее ее раз и навсегда. И мне начинает казаться, что оно над тобою… над одной тобой! — не властно…

По его лицу, и без того полускрытому мраком тоннеля, как будто скользнуло облако — тень в тени, горькая усмешка уязвленного достоинства. Ну вот, не хватало ей еще залечивать его гордость!

Но при виде этой улыбки разом всплыла в памяти боль от прикосновения его губ, томительная, всепоглощающая, затлевшаяся на губах и стремительно заполняющая все ее тело, от пересохшего горла и ниже, в стиснутой потным платьем груди, и ниже, и ниже, и она уже в безвольно подгибающихся коленях…

Я, мона Сэниа, принцесса Джаспера, приказываю себе — опомнись!!!

Зачем, зачем?..

— Твое колдовство властно надо мной. Оно и сейчас во мне, — проговорила она бесстрастно и в то же самое время гордо, как пристало тому, кто исполнен рыцарского духа, признавать свое поражение. — Оно в моей памяти и пребудет там до конца моих дней. Но — там и только там.

На этот раз черты его лица остались недвижимы, только все лился и лился черный свет, обволакивающий ее неодолимыми чарами. Если на этой земле присутствовали незримые духи, то сейчас они были с ним. Еще несколько таких мгновений — и ей придется отступить и исчезнуть прямо здесь, у него на глазах.

— Разве ты забыл, зачем я пришла на твою землю? — спросила она как можно тверже. — На мне мой долг.

Он отступил на шаг, и черный свет угас. Он согласен подождать, пока ты этот долг исполнишь. Ну-ну.

— Прекрасно, вернемся к твоему долгу, — он снова почувствовал себя всевластным господином положения. — Ты ищешь волшебный талисман? У маггиров их предостаточно, на любой случай и вкус. Хочешь, я перенесу тебя к ним?

Она мгновенно оценила его предложение: это, конечно, спасение от немыслимой жары, но еще неизвестно, насколько его верховная власть простирается на земли этих загадочных маггиров. И что будет, если он заявится туда и начнет устанавливать свои законы, верша скорый суд и карая по собственному капризу? И потом — не встретить больше Горона?..

— Благодарю тебя, но у меня уже есть проводник, и несправедливо будет обижать его отказом, — удивительно, и как это пересохшие, немеющие от боли губы умудряются произносить слова без малейшей дрожи! — И я обещаю тебе, что больше не буду нарушать твои законы: мы продолжим наше путешествие только по ночам.

Ну что, а его-то самого я не очень обидела?

Не очень.

Что-то ты стал лаконичным…

— Но сейчас обратно в Порушанское подлесье ты можешь меня отнести, — проговорила она, прикрывая веки; пусть знает, что она не боится даже открытого солнца, и в этом они равны.

Обожжет, конечно. Ну и пусть. Она вытерпит. Неправда. Ты просто жаждешь оказаться во власти его рук…

Да заткнись ты, ради всех богов! Но положение спас сам Нетопырь:

— Подожди. Мне трудно говорить с тобой, я ведь никогда и никому не давал отчета в том, что совершаю. Но тебе… Дочери властителя…

Уж не оправдывается ли он? Не перед нею, естественно — перед собой.

— Я постараюсь понять тебя, — проговорила она как можно мягче; — говори свободно, пусть слова не связывают тебя.

Он недоверчиво покачал головой:

— Тебе это будет трудно понять, если подданные твоего отца отличаются от тех, кто населяет эту горную страну. Я не знаю, заметил ли это твой быстрый ум, но все эти туземцы — сущие дети. И остаются такими всю… почти всю свою жизнь, пока время не убелит их головы. Тогда настает краткий срок того, что они по скудости своего ума называют порой любви. Далее, как естественное следствие, сразу же рождаются младенцы; у тех, кому повезет, даже близнецы. А затем они превращаются в обузу для своего племени, отнимая у младших так трудно добываемый кусок лепешки; от жизни ждать больше нечего, можно только поддерживать друг друга, больше всего на свете опасаясь того, что кто-то из двоих уйдет первым.

Дался ему этот диспут! Ведь просто проверяет, сколько еще она сможет выдержать этой пытки раскаленным воздухом… и близостью его губ.

— И ради того, чтобы этот путь закончился поближе к горным вершинам, один из этих двоих становится «поползнем» и предает свое племя, сообщая тебе его тайны? — Пусть вулканический жар, но каждое ее слово все равно останется звонким, как льдинка.

— А чего они на самом деле стоят, эти стариковские заговоры и кухонные секреты?

Ради всего, что тебе дорого, не повторяй еще раз, что круг презрения замкнулся — дай ему высказать все то, в чем он еще никому и никогда не признавался!

Мне тоже нет дела до всех этих племен, но это дьявольское высокомерие… Оно просто оскорбительно для слуха.

Да уйми ты свое детское самолюбие!

Детское? Ну ладно.

— Раскрытые секреты помогают мудро править, — вот дипломатичная реплика принцессы, выпестованной учтивыми царедворцами; ты доволен, неслышимый?