Дети, что и говорить, у них были прелестные, похожие друг на друга, почти как близнецы, – милые, кудрявые, синеглазые. Леночка для своих четырех с половиной прекрасно рисует – придется, наверное, отдать ее в художественную школу. Лерочка пока особых талантов не проявляет, только-только начала ходить и сказала первое слово – «папа», между прочим! Глядя на то, как жена учит малышку есть ложкой, Аристарх Сергеевич умилился, и не без причины: сцена, наблюдаемая им, была исключительно хороша! Перепачканные кашей пухлые детские щечки, синий бант в цвет глаз в светлых кудряшках, живописные мягкие блики солнца, пробивающегося сквозь зелень винограда, увившего веранду, на которой они вместе обедали. Все это так растрогало его, что он даже засопел носом. У него такая замечательная семья: умная, красивая, воспитанная жена и девочки, очень похожие на Аду в детстве… Несмотря на то что у них не было, да и не могло иметься, ни одной фотографии жены в детстве, он не сомневался, что она была именно такая – кудрявая и синеглазая, пухлощекая и немного капризная… Да, у них такая прекрасная семья, так стоит ли добавлять какие-либо штрихи в эту картину? Тем более что врач намекает, что третьи роды могут быть еще более тяжелыми. У его жены слишком хрупкое сложение, чтобы подвергать ее еще раз подобному риску. Да и возраст, что ни говори, не самый подходящий. И как бы ни хотелось ему еще раз испытать судьбу, он, пожалуй, не станет настаивать на третьем ребенке. Он привык находить мудрые и взвешенные решения. И ему всегда казалось, что принимает их он исключительно сам.
* * *
– Катя, проснись ради бога!
Она с трудом разлепила веки – несмотря на огромное количество выпитых успокоительных и обезболивающих таблеток, ей с трудом удалось уснуть только под утро.
– Что случилось, мам?
– Не хотела тебя рано будить, ты так хорошо спала. Ну и мне показалось, что вчера ты простыла. Подумала – поспи, а я успею съездить на рынок. Да. Съездила, а ты еще спишь… одиннадцать уже… Но не в этом дело, – сбивчиво, что было совсем не характерно для нее, принялась объясняться Ирина Сергеевна. – Вот что. Я думаю, нам нужно поменять билеты, может быть, даже на завтра.
Поменять билеты на завтра! Не этого ли она вчера так хотела? И вот мама почему-то тоже решила прервать их отдых.
– Или… или лучше будет подыскать себе другое жилье? Две недели же не добыли… И жаль отрывать тебя от отдыха. Ты так здесь окрепла. Да, так и сделаю. Сейчас отправлюсь в бюро…
Катя быстро села на постели и невольно застонала – боль в голове проснулась и резким толчком напомнила о себе.
– Что с тобой? Голова? – Рука матери непроизвольно потянулась к ней, совсем как в детстве, – пощупать, нет ли температуры.
Катя попыталась отстраниться, но на узкой кровати это не так легко было сделать.
– Нет, вроде бы не горячая. – Ирина Сергеевна легко провела рукой по отрастающему ежику на голове дочери, и вдруг пальцы ее нащупали нечто…
– Боже, а это еще что такое!
Шишка была огромная и, кажется, даже до сих пор пульсировала.
– Господи, да что же это такое! Откуда? Ты же нигде… Поскользнулась вчера на лестнице? Я бы видела… Осложнение?!
Мать была в состоянии, близком к панике, и Катя поспешила ее успокоить:
– Это я вчера… упала… так неудачно.
– Когда вчера? Мы же все время были вместе!
– Вечером. Ты спала уже. А я вышла воздухом подышать. И поскользнулась.
– Господи, только этого не хватало! Нужно немедленно показаться Тимуру э… Ованесовичу!
– Тимуру Отаровичу.
Катя сама больше всего на свете хотела, чтобы ее шишку сейчас, а вместе с ней и всю голову, трогали надежные руки врача – от одного его прикосновения ей, казалось, сразу становилось легче.
– Тем более все равно нужно уезжать, – продолжала Ирина Сергеевна. – Оставаться дольше просто неприлично. У наших хозяев несчастье.
– Какое несчастье?
– Ариадна Казимировна ночью умерла. Видимо, сердечный приступ. Похороны и все такое… Им сейчас не до нас.
«Эти старухи совсем спятили… Отписала дом этой интриганке… Завтра приедет нотариус и все оформит… У тебя таких бабок нет, так что придется отработать», – тут же вспомнилось ей все, что в последние сутки даже помимо воли отсеивал ее ум прирожденного сыщика. Да еще эти двое, что гнались за ней вчера, из-за которых у нее теперь такая шишка… Впрочем, здесь она сама виновата. Но уж слишком все это подозрительно: Оксана со своим урковатым дружком, дом стоимостью в несколько миллионов, завещание, которое так и не успели оформить… Нет, она никуда не поедет. И первое, что нужно сделать, это, конечно, позвонить Игорю.
– Где мой телефон?
Телефон лежал рядом с кроватью, на тумбочке, – какое счастье, что она оставила его здесь и он остался цел и невредим: она не потеряла и не разбила его во время вчерашней погони.
Гудки, длинные и безнадежные. Отключился. Однако она снова набрала номер, чувствуя, что Игорь где-то рядом, и мысленно призывая его: «Ну возьми, возьми же, черт тебя побери, трубку!» И наконец, его голос:
– Я слушаю.
– Игорь, это я, – быстро начала она. – У меня для тебя плохие новости. Ваша родственница, у которой мы живем, Ариадна Казимировна… Ты меня слышишь?
– Слышу, – отозвались на том конце. Голос был каким-то безжизненным, и ей показалось, что у друга тоже не все в порядке. Неприятно, что придется повесить на него еще и это, но она должна с кем-то посоветоваться!
– Так вот, Ариадна Казимировна этой ночью умерла.
– Да? – Голос был лишен какой-либо заинтересованности, совершенно без интонаций и эмоций.
– Да, – сказала она зло. – И мне кажется, Игорь, что умерла она не своей смертью. Ее убили!
* * *
– Ну что ж вы так плачете, голубушка…
Врач, которую она совсем не знала – какая-то дежурная докторша из районной поликлиники, за которой съездил Ванька на машине, – быстро дописывала в карточке покойной свои умозаключения.
В смежной с большим залом комнате, дверь в которую была открыта, – впрочем, сегодня почему-то в доме все двери были нараспашку – рыдала в голос Людмила Федоровна. Это она нашла два часа назад любимую подругу мертвой. От старухи тянуло какой-то гадостью: не то тошным запахом валерьяновых капель, не то еще чем, но встать и захлопнуть дверь, когда за столом сидит эта приторная докторша, да еще и утешает ее, было выше сил Елены Аристарховны.
«Господи, господи, как же мне плохо, – думала она. – Я ведь плáчу совсем не потому, что мама умерла, а потому, что я такая дрянь. Я нисколько не горюю о маминой смерти, ведь… ведь она умерла очень вовремя. И виноваты в этом мы с Леркой. Она была очень старая. Сердце… Сердце не выдержало».
