Чуть позже Морни понял, в каком смысле следовало понимать слово «страсть». Г-жа Г. увлекла гостя на поле битвы, где он смог убедиться, что ей буквально нечему было бы учиться у самых опытных куртизанок. Она изощрялась в бесчисленных играх и позах, ошеломляя фантазией».
Но, увы! Через некоторое время молодой граф узнал, что у г-жи Г. среди многочисленных зеркал есть одно зеркало без амальгамы, сквозь которое некоторые господа, за кругленькую сумму, разумеется, точно в театре, смотрели на акробатические номера, исполнявшиеся на «поле битвы». В ярости от того, что оказался невольным актером в «живых картинах» на потребу похотливых стариков, он никогда больше не появлялся у г-жи Г.
Графиня Ле Он знала, конечно, об этом происшествии. Огорченная, она ломала голову над тем, как бы покрепче привязать к себе Морни. А так как она была дочерью банкира, то и сочла, что лучший способ удержать при себе любовника — это предложить ему денежные средства.
Состояние Морни в то время было крайне незначительным. Он жил на карманные деньги, которые давал ему отец, и на маленькую ренту, оставленную королевой Гортензией. Морни был в восторге от предложения любовницы и сразу согласился, не смущаясь возможностью сунуть, по словам одного из его биографов, «в бумажник ложе своей любви»…
Было решено, что графиня Ле Он поможет Морни стать дельцом. Некий нотариус составил финансовый контракт, и вскоре внук г-на де Талейрана стал в местечке Бурдон, что в департаменте Пюи-д-Дом, владельцем небольшого сахарного завода.
Оказавшись сахарозаводчиком, г-н Морни неожиданно обнаружил редкостные деловые качества и в считанные годы сколотил себе состояние. В 1842 году он был избран депутатом, к великой радости г-жи Ле Он, после чего возвратился жить в Париж. Незадолго перед этим графиня выстроила для себя роскошный особняк на Елисейских полях; любовнику она предложила поселиться в небольшом флигеле, построенном при въезде на территорию особняка. Можно было сказать, что Мор ни исполнял роль сторожевого пса, и потому парижане прозвали флигель «конурой верного пса» или «конурой Тото».
Таким образом, в тот самый момент, когда в Лондоне Луи-Наполеона приютила и кормила мисс Говард, В Париже Морни пригрела и обеспечила материально жена бельгийского посла…
И хотя оба этих человека были всего лишь сводными братьями, в них каждый обнаружил бы немало сходного.
После революции 1848 года салон графини Ле Он стал центром орлеанистской оппозиции. Очаровательная хозяйка дома, флиртовавшая с сыновьями короля-гражданина и заигрывавшая с академиком Жаном Бату, побочным сыном Филиппа Эгалите (а значит, сводным братом Луи-Филиппа), всей душой была привязана к представителям Июльской монархии.
Морни, друг герцога Орлеанского, разумеется, разделял политические взгляды своей белокурой подруги. Поэтому Луи-Наполеон не вызвал у него никакого энтузиазма, когда был избран депутатом Второй республики. Этот сводный брат, за жизненными перипетиями которого во время страсбургских и булонских событий он следил с насмешливой жалостью, не внушал ему никакой симпатии. Он встретился с ним однажды, случайно, на улице в Лондоне, но сохранил об этой встрече очень смутное воспоминание. В тот раз Морни шел со своим отцом по Риджент-стрит. Какой-то неизвестный человек раскланялся с ними.
— Кто это? — спросил Морни.
— Принц Луи-Наполеон.
— А-а…
При этом он даже не обернулся.
Но когда этот экстравагантный сводный брат был избран президентом Республики, Морни задумался, нельзя ли использовать эту карту в игре. Озадаченный этой мыслью, он поделился ею с графиней Ле Он, которая, несмотря на свои орлеанистские пристрастия, уговорила друга отправиться в Елисейский дворец.
Морни явился туда. Принц-президент принял его немедленно. Впервые сидя друг против друга, оба какое-то время молчали. Они испытывали глубокое смущение из-за своего невероятного сходства. Взгляд Морни, живой и неумолимый, сразу подсказал ему, что Луи-Наполеон представляет собой лишь карикатуру на него. Это открытие вызвало у него желание улыбнуться. В свою очередь, принц-президент глядел с некоторой горечью на эту, хотя и полысевшую, но значительно более привлекательную версию себя самого. Наконец им удалось завязать разговор.
Много позже Морни запишет: «Мы почти совсем не понравились друг другу, и если бы я прислушивался к своему настроению, я бы туда больше не пошел».
Но г-жа Ле Он была начеку… и Морни стал часто бывать в Елисейском дворце…
Мало-помалу между сводными братьями возникла даже дружба, а может быть, просто чувство общности. С этого момента, не позволяя себе в этом признаться, Морни и Луи-Наполеон почувствовали, что нуждаются друг в друге благодаря единому стремлению разрушить Республику, которую оба одинаково люто ненавидели.
Вполне естественно, г-жа Ле Он стала доверенным лицом своего любовника. Со свойственной ей решительностью она сразу расставила точки над i.
— Луи-Наполеон не сможет вернуть на престол Орлеанскую династию. Он восстановит империю. Но в любом случае эта монархия предпочтительнее Республики посредственностей, которую мы получили в результате Февральской революции. Ну и потом… у вас есть шанс стать в случае успеха министром…
С этого момента Морни входил в круг ближайших сподвижников принца-президента.
В 1851 году Луи-Наполеон, доказывая в который уже раз, сходство во вкусах с его сводным братом, остановил свой взгляд гурмана со стажем на графине Ле Он. Однако его порученец майор Флери взял на себя нелегкую обязанность растолковать ему, что и без этого слишком много побочных уз связывает его с Морни, чтобы добавлять к ним еще и эту… Со смертной тоской в душе принцу-президенту пришлось отказаться от желания продемонстрировать твердость своих республиканских принципов несравненной жене посла…
Все это происходило в июле 1851 года, когда у Луи-Наполеона были, в сущности, совсем другие заботы. Избранный на четыре года и получавший на представительские расходы суммы, казавшиеся ему смехотворными (два миллиона пятьсот шестьдесят тысяч золотых франков), он мечтал добиться пролонгации своих полномочий и дополнительного кредита в миллион восемьсот тысяч франков в год.
Однако Тьер высказал мнение Учредительного собрания следующими словами:
— Ни единого су! Ни одного лишнего дня! Единственное решение этой проблемы сводилось к предложению реформировать Конституцию. Но, к сожалению, просьба о пересмотре также была отклонена Учредительным собранием. Таким образом, Луи-Наполеон был просто вынужден совершить государственный переворот. Он готов был рискнуть всем, понимая, что грызня между различными политическими партиями только облегчит его задачу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
