«Не имея чести, сударыня, быть вам представленным, я не посмел бы вас тревожить, если б после того, как я проиграл процесс, а вы соблаговолили вернуть мне два свертка луидоров и часы с репетицией, украшенные бриллиантами, мне также передали бы от вас и те пятнадцать луидоров, кои наш общий друг, ведший с вами переговоры, оставил вам в качестве надбавки.
Ваш супруг, сударыня, столь чудовищно представил меня в своем докладе, что было бы несправедливо присовокуплять к тем огромным потерям, в которые обошелся мне этот доклад, еще и потерю пятнадцати луидоров, удивительным образом затерявшихся в ваших руках. Если за несправедливость нужно платить, то уж во всяком случае не человеку, который так жестоко пострадал от нее»[7].
Для человека, только что получившего обвинительный приговор, это был смелый шаг, поскольку он мог стать поводом для подачи жалобы о попытке подкупа должностного лица. Г-жа Гёзман, видимо, сказавшая мужу не всю правду, решила прикинуться дурочкой: она пригласила к себе Леже и, сделав вид, будто думает, что у нее опять требуют все те же часы и сто луидоров, начала громко кричать, что она уже все вернула, и пригрозила книготорговцу погубить его, призвав на помощь своего покровителя герцога д’Эгийона. Перепуганный Леже бросился к г-же Лепин и закатил ей сцену, а та в ответ подтвердила, что г-жа Гёзман вернула все, кроме пятнадцати луидоров. Когда Леже вновь явился к советнице за этими деньгами, та его не приняла. Дело могло бы на том и закончиться; ведь это был пусть досадный, но пустяк, не представлявший никакой важности; супруге советника следовало бы вернуть эти пятнадцать луидоров, но она их, видимо, уже потратила и не хотела, чтобы правда стала известна мужу. Но тот все же узнал об этой истории, поскольку Бомарше всюду ее рассказывал, и всегда находились желающие ее послушать хотя бы потому, что она компрометировала одного из членов того самого парламента Мопу, который все ненавидели.
27 мая 1773 года советник Гёзман обедал у одного высокопоставленного чиновника, который посоветовал ему выяснить у жены подробности этого дела, поскольку слухи о нем бросали тень на весь судейский корпус. Неизвестно, как происходило объяснение между супругами. Скорее всего, часы и сто луидоров были получены советницей с согласия мужа, а вот пятнадцать луидоров она присвоила втайне от него.
Будучи опытным юристом, Гёзман сразу же оценил всю серьезность положения, но хитрости ему было не занимать, и он был готов на все, чтобы выйти сухим из воды. Он немедленно послал за Леже и продиктовал ему письмо, в котором тот признавался, что принес г-же Гёзман подарки от Бомарше, но та «с достоинством и возмущением» отказалась их принять. Как только Леже поставил свою подпись под этим лжесвидетельством, г-жа Гёзман выхватила у него из-под руки бумагу, приказала подать карету, затолкала в нее книготорговца и повезла его к Сартину. По дороге Леже наивно сказал советнице:
«Как хорошо, что ваш муж ничего не сказал об этих пятнадцати луидорах. Я не смог бы подтвердить, что вернул их, ведь они все еще находятся у вас».
«Не вздумайте даже заикаться об этих пятнадцати луидорах, болван. Поскольку было оговорено, что я не должна их возвращать, можно утверждать, что я и не получала их».
Г-жу Гёзман и Леже проводили к Сартину. Введенный в курс дела начальник полиции мудро заметил:
«На вашем месте, сударыня, я бы оставил все как есть. Зловредные слухи, не имея под собой почвы, затихнут сами собой».
Вместо того, чтобы внять совету Сартина, г-жа Гёзман продолжала настаивать на своем и выказала готовность подать жалобу на Бомарше, якобы пытавшегося подкупить ее; она надеялась, что за жалобой немедленно последует выдача «летр де каше» и Бомарше вновь будет препровожден в тюрьму за клевету. Надежда эта оказалась тщетной. Тогда советник Гёзман сам отправился к Сартину; не добившись от него желаемого, он явился к герцогу де Лаврильеру и осмелился заявить тому, что Бомарше вначале пытался его подкупить, а теперь клевещет на него. Поскольку и здесь его ходатайство не нашло удовлетворения, Гёзман направил начальнику полиции следующее письмо:
«Я умоляю вас наказать виновного, поскольку оскорбление, нанесенное моей жене, метит в меня, для меня это совершенно очевидно. Прошу вас уведомить меня завтра о принятом решении и рассчитывать на мою вечную преданность».
Предупрежденный о предпринятых против него действиях, Бомарше также написал Сартину:
«Если г-н Гёзман считает, что у него есть повод жаловаться на меня, пусть подаст на меня в суд. Я надеюсь, что г-н министр сохранит нейтралитет по отношению к нам обоим. Я не собираюсь ни на кого нападать, но предупреждаю, что буду открыто защищаться против любых обвинений».
Это было довольно рискованное заявление, но Бомарше, уже почувствовавший, что общественное мнение склоняется на его сторону, начал поднимать голову; он взвесил все «за» и «против»: вновь бросив его в тюрьму, парламент тем самым продемонстрировал страх перед ним. Его нынешнее дело нельзя было решить полицейскими методами. Если советник Гёзман захочет добиться от него удовлетворения, то ему придется подать на Бомарше в суд. Правительство продолжало упорствовать и не выдавало ордера на арест Пьера Огюстена. Усмотрев в этом своего рода поддержку, Бомарше с новой силой принялся поносить советника и его супругу. Скандал разгорался, а пятнадцать луидоров, присвоенных г-жой Гёзман, стали самой популярной темой для разговоров.
Советник, осознав шаткость своего положения, решил подтасовать ранее состряпанные факты. Он вновь призвал к себе Леже, чтобы получить от него еще одно письменное заявление, из которого следовало, что никакого эпизода с пятнадцатью луидорами не было, а было лишь факт «отказа от подарков».
Гёзман попросил Леже написать на обороте первого заявления следующий текст:
«Я заявляю, что возвратил часы и драгоценности. И если Бомарше осмелится утверждать, что из свертков с монетами было что-то изъято для секретарей или еще кого-то, я заявлю, что он лгун и клеветник.
Подпись: Леже».
Леже, хоть и занимался книгоиздательством, был не в ладах с орфографией. В слове «подпись» он сделал ошибку, которая позже позволила доказать, что это заявление было составлено под диктовку. В спешке Гёзман не стал перечитывать написанное на обороте. В результате документ, с помощью которого он рассчитывал скомпрометировать Бомарше, скомпрометировал его самого.
Чтобы еще больше укрепить свои позиции, попавший в затруднительное положение советник обратился за помощью к другу Леже журналисту Бакюлару д’Арно, бывшему любовнику г-жи Дени, племянницы Вольтера. Этот субъект в то время с кем-то судился и нуждался в поддержке судейского чиновника. Он согласился, в целях «борьбы с ложью и ради победы над ней», написать, что Леже будто бы рассказал ему о том, что г-жа Гёзман с возмущением отказалась от предложенного ей подарка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
