Ясно было, что Дейнджерфилд решил исполнять роль честного и доброго малого и таким образом завоевать популярность. Он сделался завсегдатаем клуба, при игре в вист он ограничивался своей обычной улыбкой и принимал поражение как истинный джентльмен, когда его партнер, имея нужную масть, объявлял ренонс. Говорил он быстро, резко, колко — тоном бывалого, повидавшего мир человека. Дейнджерфилд знал наизусть книгу пэров{92} и о каждой заметной персоне, кого ни назови, мог рассказать что-нибудь занимательное, достойное смеха или осуждения; его едким сплетням был присущ особый аромат, привкус изощренного цинизма, чем втайне восхищалась молодежь. Дейнджерфилд не скупился на улыбки. Он не подозревал, что улыбка ему не совсем идет. Дело в том, что у него недоставало нескольких коренных зубов — открытие это внушало неприятное, зловещее чувство. Случалось ему и смеяться, но смех его не шел в сравнение ни с сочным, заразительным хохотом генерала Чэттесуорта, ни даже с довольным кудахтаньем Тома Тула или с заливистым «ха-ха-ха!» старого доктора Уолсингема. Дейнджерфилд не сознавал, что в его смехе звучала холодная, жесткая нота, похожая на звон бьющегося стекла. И потом, его очки, блестевшие как лед на солнце, — он не снимал их никогда, ни разу даже не сдвинул на лоб; в них он ел, пил, удил рыбу, отпускал остроты; в них он и молился, и, по всеобщему убеждению, спал; никто не сомневался, что в очках его и похоронят; отчасти благодаря этим очкам Дейнджерфилд казался ходячей загадкой; он словно бы бросал вызов любопытным и с презрительным смешком отражал их испытующие взгляды.
Между тем время шалостей и веселья близилось к концу. Полковник Страффорд и лорд Каслмэллард проводили вниз сияющую и довольную вдову, ее карета, в блеске факелов, метеором умчалась в город. Гости расходились, обмениваясь на крыльце прощальными шутками и пожеланиями доброй ночи. Дамы, от мала до велика, в тесной комнатушке при холле облачались в свои накидки. Тетя Бекки с полковницей Страффорд остановились у двери кабинета, чтобы посплетничать немного напоследок. Гертруда Чэттесуорт, которой по случайности за весь вечер не удалось ни словом обменяться с Лилиас, приблизилась, взяла ее за ручку и произнесла: «Спокойной ночи, дорогая Лили»; потом, не выпуская руки подруги, оглянулась и быстрым шепотом произнесла (лицо ее было серьезно и очень бледно):
— Лили, дорогая, если бы ты знала о мистере Мервине то, что я знаю, но не осмеливаюсь сказать, ты бы скорее позволила отрезать себе руку, чем согласилась бы выслушивать его нежные речи, с какими, признаюсь, он обращался ко мне; и я, зная все и глядя на него, — Лили, Лили! — в этот вечер я была очарована. Я могу лишь предостеречь тебя, дорогая: берегись, опасность велика.
— Но, Гертруда, милая, мне ничто не угрожает, — возразила Лили с едва заметной улыбкой. — Пусть он красив, но в его бездонном взгляде и черных волосах есть что-то funeste,[30] и моему славному старику также известны о нем какие-то странные вещи — то же, что и тебе, наверное.
— И он ничего не сказал тебе? — произнесла Гертруда, мрачно разглядывая свой веер.
— Нет, а мне невтерпеж. Но он расскажет, конечно, хотя ему и не хочется. Ты же знаешь, Герти, как я люблю страшное, а это страшная история, я уверена. Не знаю даже, кто он, этот Мервин, — человек или привидение. Но смотри, тетя Ребекка и миссис Страффорд обмениваются поцелуем.
— Спокойной ночи, дорогая Лили, и помни!
Гертруда, без кровинки в лице, внимательно и серьезно вгляделась в подругу, а затем быстро коснулась губами ее щеки. Лили поцеловала ее в ответ, и подруги расстались.
Глава XXVI
О ТОМ, КАК ПОД МУЗЫКУ ОРКЕСТРА КОРОЛЕВСКОЙ ИРЛАНДСКОЙ АРТИЛЛЕРИИ СЛУШАТЕЛИ ДУМАЛИ КАЖДЫЙ О СВОЕМ
Дважды в неделю музыканты Королевской ирландской артиллерии устраивали на плац-параде у реки концерт для всех желающих. Поскольку оркестр этот считался лучшим в Ирландии, а Чейплизод был красивой, утопающей в садах деревушкой и числился среди фешенебельных пригородов, то в ясные осенние дни, наподобие того, о котором идет речь, народ охотно устремлялся сюда из города послушать концерт. Сходились также и все местные жители, так что на час-два здесь, как на ярмарке, собиралась толпа.
Мервин пришел, как и все остальные, но не пробыл и десяти минут. Завидев его, Гертруда Чэттесуорт ограничилась, как обычно, кивком издалека, Мервин же приветствовал ее холодным мрачным поклоном. Подле Гертруды вился мистер Бошан, знакомый ей по обеду у Страффордов. Этот полубог явился в белом сюртуке с малиновой накидкой и французском кафтане, волосы его были en papillote,[31] в шляпе торчало перо, вдоль бедра свешивался couteau de chasse,[32] на пуговице болтался прутик, по пятам за ним следовала пара итальянских борзых. Зрелище это, вероятно, поразило Трешема в самое сердце — нигде больше он не описывает с такими подробностями чей-либо костюм. Держался поблизости и маленький Паддок, однако положение его осложняла возобновившаяся суровость со стороны тети Бекки, а также великолепие мистера «Красная шпора», который не отходил от Гертруды, расточая ей fleurets.[33] Также и у Клаффа, который пользовался благорасположением тети Ребекки и мог почитать себя счастливцем, появился легкий повод для ревности: едва завидев поблизости суровый лоб и характерную улыбку Дейнджерфилда, явившегося с удочкой и корзинкой для рыбы, тетя Бекки в то же мгновение потеряла интерес к немалым достоинствам капитана Клаффа и к той занимательной истории, которую он как раз довел до кульминационной точки; в обычной своей манере она внезапно оставила прежнего собеседника и с любезно простертой рукой и ободряющей улыбкой шагнула навстречу мрачному pescator del onda;[34] тут же завязался доверительный разговор.
— Удильщикам, — проговорил кроткий полковник Роберт Винейблз, — присуще обычно большее спокойствие и самообладание, чем прочим смертным. Что теряет рыболов, если удача решительно от него отвернется? Разве что крючок или леску. Рыбу? Но она ему и не принадлежала. Пусть даже он вернется с пустыми руками, но он насладился чудесной прогулкой по берегам живописных рек, в аромате цветущих лугов. Он ублажил и чувства свои, и разум. Доверясь личному опыту — а это наилучшее из доказательств, — скажу, что никто так не далек от меланхолии, как рыболовы.
Ввиду всего вышесказанного не приходится удивляться безмятежному, радостному настроению Дейнджерфилда. Тетя Бекки два или три раза прошлась с Дейнджерфилдом туда-сюда. Лицо ее выражало надменную серьезность. Ее спутник скалился и, по обыкновению, энергично сыпал словами. Видя это, крепыш Клафф ощутил тревогу и обиду. Днем раньше он долго наблюдал в бинокль с лесистой возвышенности в парке за расположенным на противоположном берегу белмонтским лугом: там под тополями медленно прогуливался Дейнджерфилд, беседуя с тетей Бекки. Уже тогда Клаффа насторожил задумчивый вид обоих. В толстяке Клаффе взыграла желчь, он проклинал Дейнджерфилда в глубине своей завидущей души и спрашивал себя, какой черт принес хитрого старого управляющего именно сюда, за три сотни миль от его жилья, чтобы перехватить у него, Клаффа, облюбованный им кусок, в то время как Лондон кишмя кишит — э… да что уж там! — богатыми старухами. Клафф не мог простить Дейнджерфилду своих уже понесенных и грядущих весьма значительных затрат на пополнение зверинца мисс Ребекки какаду и пеликаном. Эти подарки были не чем иным, как ответной мерой: Клафф любил деньги ничуть не меньше, чем любой другой офицер на службе Его Величества, и, если бы не провокация со стороны Дейнджерфилда, не потратил бы на подобное безумство и шестипенсовика — скорее предпочел бы, чтобы эти два вида вымерли вслед за додо. «Собака! Вообразил, что один способен играть в эту игру!» — злобствовал Клафф. Но его донимало беспокойство и горькое предчувствие, что в придачу к уже приобретенным райским птицам потребуется еще полсотни окаянных пернатых, в отсутствие каковых зверинец недостаточно полон, и что в этом дорогостоящем соревновании Дейнджерфилд способен залететь куда выше и дальше его. Подумав о таком позорно-бессмысленном расточительстве, Клафф снова мысленно обозвал Дейнджерфилда дураком. При прощании с Дейнджерфилдом тетя Бекки произнесла (как показалось Клаффу) слово «завтра». Завтра! И что же будет завтра? Она говорила тихо, не для посторонних ушей, а когда возвращалась, вид у нее был взволнованный и задумчивый и щеки чуть зарумянились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
