И все же, сравнивая меня с Полетт, этой юной девочкой, он замечает мою обольстительность и мой ум, которые он так любит.
— Мы с тобой одно целое, Анаис. Ты нужна мне. Я не хочу, чтобы Джун возвращалась!
Если знать, как грубы были друг с другом Генри и Джун, начинаешь удивляться, с каким вниманием он относится к малейшим признакам скуки или усталости у меня. Генри воспитал в себе новое восприятие мира, стал мягче. Однажды он заговорил о том, что мне не хватает твердости характера. Чтобы подразнить его, я ответила, что надеялась с его помощью научиться смело смотреть в лицо унижениям и грубости, бороться, наносить ответные удары, говорить громким голосом, а он не сумел преподать мне нужного урока. Я обезоружила человека, который собирался вылепить из меня жесткую женщину. Я даже не пытаюсь критиковать его. Благодаря мне он легко отказывается от импульсивных суждений, например от мнения, что Полетт очаровательна. Терпением и нежностью я полностью подчиняю себе мужчину, который весь — сомнения и противоречия. Иногда, когда Генри удивляется ловкости моих пальцев — чищу ли я рыбу или завязываю ему галстук, — я с раздражением и горечью думаю о Лоуренсе: мне кажется, я пользуюсь его методами. Я все еще ощущаю поцелуи на своих ладонях и не хочу мыться, потому что тело мое переполнено восхитительными ароматами.
Через несколько часов домой возвращается Хьюго, и продолжается наша жизнь, полная противоречий. Интересно, долго ли еще я буду тосковать по чувственному мужчине? Перед сном Хьюго сказал мне:
— Послушай, я не пьян и я не впадаю в сентиментальность. Но я хочу сказать, что ты самая замечательная женщина на свете.
Говоря, что я испытываю к Генри только плотскую любовь, я не совсем точна. Я испытываю множество других эмоций: когда он смеется, когда мы смотрим кино, когда он тихо разговаривает со мной или Фредом на кухне; я люблю его покорность, его чувствительность, его язвительность и гнев.
Он собирался написать Джун жестокое письмо, полное обвинений. И тут я принесла ему документ, который оправдывает все ее поступки. Как будто он занес руку для удара, а я остановила его. Теперь я уверена, что Джун наркоманка. В одной книге я нашла описание, подтвердившее мои смутные подозрения.
Генри был просто ошеломлен. Его так легко обмануть. Как преступник возвращается на место преступления, так Джун все время говорила о наркотиках. Ей нужно было постоянно рассуждать на эту тему, но при этом она яростно отрицала, что когда-либо их принимала (ну, разве что пару раз). Из обрывков воспоминаний у Генри начинает складываться цельная картина. Увидев всю глубину его отчаяния, я испугалась.
— Нельзя так безоговорочно верить всему, что я говорю. Я иногда делаю слишком поспешные выводы.
Но я знала, что права.
И тогда Генри вынес единственный на моей памяти приговор из области морали. Он сказал, что наркомания — свидетельство неполноценности личности. Именно это сделало их отношения безнадежными.
Мне стало безумно жаль Генри, когда он начал задаваться вопросом, насколько сильно любила его Джун, и сравнивать ее любовь с моей. Я защищала Джун, убеждала, что она любит его по-своему и что эта любовь нечеловеческая, фантастическая. Но я бы не бросила его, как она, — это правда. Генри прав: больше всего на свете она любит себя. Но именно эта любовь сделала ее интереснейшим персонажем.
Генри иногда удивляется тому, что я восхищаюсь Джун. Вчера вечером он сказал:
— Сначала ты очень хотела, чтобы Джун вернулась. Теперь ты этого уже не хочешь, я прав?
— Да. — И я призналась еще во многих желаниях и страхах, хотя никогда раньше не отвечала на его расспросы о своих любовных связях.
Однажды Генри крепко обнял меня и попросил:
— Подтверди, что ты не обманула меня. Мне было бы от этого очень больно: скажи, что ты не врала.
Он так произнес это, что я подтвердила. Я выдала свою тайну, зная, что не должна была этого делать, но я не смогла поступить иначе.
Быть может, раздражать и злить мужчину очень приятно, но обнимать Генри, срастаться с ним воедино кажется мне гораздо большим удовольствием. Я чувствую, как его тело расслабляется, вижу, как он засыпает, счастливый. На следующий день я могу снова включить свою женскую защиту, возобновив необязательную и ненавистную войну. При ярком свете дня я имею право выстрелить в Генри раздражением, ревностью, страхом, раз ему это нужно. Нужно ему, Генри, Вечному Мужу. Ему нравились его страдания с Джун, но при этом он с радостью отдыхает от них со мной.
Между нами состоялся очень интересный разговор о том, как все начиналось. Генри хотел поцеловать меня в день, когда мы впервые остались наедине, гуляя по лесу и разговаривая о Джун.
— Но признайся, что для тебя в самом начале это была просто игра? — спрашиваю я.
— Не совсем. В Дижоне — да, у меня появлялись жестокие и холодные мысли о том, как тебя использовать. Но когда я вернулся в Париж и увидел твои глаза… О, Анаис, какой взгляд был у тебя в ресторане сразу после возвращения! Это меня и сразило. Но твоя жизнь, твоя серьезность, твое окружение испугали меня. Я бы очень долго раскачивался, если бы ты не…
Теперь я смеюсь, вспоминая, как прочла ему из красного дневника описание своего сна про его творчество. Это я разрушила стену между нами, потому что мне отчаянно хотелось, чтобы он узнал меня лучше. Генри говорит, какой неожиданной женщиной я для него оказалась. Я подчинилась импульсивному чувству смело и дерзко. Возможно, я просто быстрее поняла и предугадала, что Генри и я?.. Или всему виной наивность?
Мы признаемся друг другу в смехотворных сомнениях. Я воображала, как Генри говорит Джун: «Нет, я не люблю Анаис. Я поступаю так же, как ты: она может быть мне полезной». А он представлял, как я буду презрительно отзываться о нем уже через несколько месяцев. Мы сидим на кухне и обмениваемся дикими порождениями нашей извращенной фантазии. Все это может исчезнуть от одного ласкового прикосновения. Я сижу в пижаме. Генри положил руку мне на плечо, и мы смеемся, обсуждая, какая из наших выдумок может оказаться правдой.
Меня страшно мучает контраст между чувственностью Хьюго и Генри. Неужели Хьюго не может стать более сексуальным? У него все происходит слишком быстро. Он считает себя феноменальным мужчиной, потому что может овладевать мной шесть ночей подряд, но делает это слишком быстро и суетливо. Даже после оргазма Генри продолжает меня ласкать дольше и нежнее. Его легкие поцелуи, как капли дождя, остаются на моем теле почти так же долго, как жгучие ласки.
— Ты когда-нибудь бываешь сухой? — дразнит он меня.
