Марк подумал, что будет выглядеть полным идиотом, если там, внизу, в ущелье, не окажется ни единого друида.
А какое пьянящее чувство свободы охватило его, когда он только выехал из крепости во главе отряда! Прошлую ночь, в надежде проверить способность Валерии подарить ему ребенка, он долго занимался с ней любовью. Нельзя сказать, чтобы это было ему неприятно — скорее наоборот. Однако Марку и в голову не пришло воспользоваться каким-нибудь предлогом, чтобы задержаться в постели подольше. Вместо этого, оставив молодую жену, он отправился выполнять свой воинский долг с таким же точно невозмутимым видом, как если бы ему предстояла проверка счетов или фуража для лошадей. Валерии, как и любой другой женщине, хотелось большего. Но он уделил ей ровно столько времени, сколько счел возможным, а потом отправился спать к себе, чтобы утром не разбудить ее до рассвета. Странно все-таки чувствовать себя женатым, думал он. Марк не привык спать в постели с другим человеком, тем более с женщиной. Но более всего его раздражала привычка Валерии ходить за ним по пятам, то и дело приставая к нему с бесконечными разговорами. Девчонка засыпала его градом вопросов, без обиняков высказывала свое мнение, которое никто не спрашивал, и даже взялась учиться языку варваров у рабов, что он счел верхом неприличия. А иногда — о боги! — даже спрашивала, о чем он думает!
Стоит ли удивляться, что он почувствовал неимоверное облегчение, когда, облачившись в сверкающие доспехи, выехал наконец из крепости во главе своего отряда? Еще в Риме он заказал себе латы и панцирь, сделанные на восточный манер — каждая пластинка была вычеканена в форме листа и вдобавок еще вызолочена, так что доспехи Марка, ослепительно сиявшие на солнце, выгодно выделялись на фоне тускло поблескивающих маслом кольчужных лат, которыми щеголяли остальные, включая и Гальбу. Конечно, возможно, было неразумно слишком уж привлекать внимание к своей персоне. А возможно, и весьма опасно, но искушение было слишком велико, и Марк просто не мог устоять. В конце концов, он ведь как-никак командир! Он даже оделся без помощи рабов — сначала, как водится, накинул подбитую войлоком тунику, поверх нее доспехи, потом пояс и портупею, с которой свисали меч и кинжал, на ноги предусмотрительно натянул длинные штаны, без которых в этом холодном, промозглом климате было не выжить, а уже поверх них — поножи. Увенчанный высоким плюмажем шлем, который он водрузил на голову, заставил его пригнуться, иначе бы он просто стукнулся о притолоку двери. Неловко ступая, Марк спустился по лестнице вниз, где его грубоватыми шутками приветствовали центурионы. Когда отряд построился во дворе, он повел его за собой к северным воротам. У самого горизонта уже розовела тонкая полоска зари, свидетельствовавшая о скором наступления нового дня. Весь этот долгий день и еще более долгую ночь они скакали во весь опор, чтобы застать друидов врасплох, — и Марк был совершенно счастлив, хотя все его мышцы ныли от боли. Свобода! Какое волнующее чувство! Вся скука и рутина повседневной жизни, все эти списки и счета, бесконечное соперничество и вечная нехватка денег, пришедшее в негодность оружие, давно уже требующее ремонта, и постоянные болячки, одолевающие солдат, склоки, сплетни — все наконец осталось далеко позади. Сейчас, когда он несся во весь опор по полю, Марк чувствовал себя наконечником стрелы, выпущенной по врагам мощной рукой Рима. Он несет на эту землю порядок, насчитывающий уже не одну сотню лет. Миллионы римлян прошли этот путь и погибли до него, и вот теперь, уверенно сидя в седле с тяжелым мечом у бедра, крепко сжимая в руке поводья и чувствуя, как мощно двигается под ним его конь, а свежий ветер хлещет ему по лицу и земля катится под копыта его лошади… он чувствовал себя одним из них!
Но теперь долгая скачка сказалась-таки на нем. На Марка навалилась свинцовая усталость. А клубящийся вокруг ног серый туман поднимался вверх, и вместе с ним росла его неуверенность.
— А это точно известно, что все наши беды уходят корнями именно сюда, в это ущелье? — спросил он у центуриона, который лежал на земле на краю обрыва возле него. Это был Лонгин.
— Так уверяет наш шпион. А разве в жизни можно быть хоть в чем-то уверенным, префект?
— Но мне не хотелось бы нападать на ни в чем не повинных людей.
— Отличить виновного от невинного тут, у нас на севере, не так-то легко. Вожди племен, которые еще вчера клялись вам в вечной дружбе, наутро могут велеть своим людям перерезать вам глотку. А племя, еще летом смиренно покорившееся Риму, с наступлением зимы начнет изводить вас бесконечными набегами. Кровавая наследственная вражда, постоянные кражи скота — без всего этого для них просто нет жизни. А друиды всегда боялись и смертельно ненавидели Рим. Ведь это мы отняли у них власть, без которой они не мыслят себе жизни.
— Все это мне уже известно. Я просто хочу быть до конца уверенным…
— А уверенность, префект, — это только для мертвых, — раздраженно буркнул Лонгин. Центурион явно начинал терять терпение. Впрочем, неудивительно — ни один из солдат не пойдет за командиром, который и в самом-то себе не слишком уверен, что уж говорить о других. Неуверенность командира рождает страх.
— Я читал, что они умеют видеть будущее, — буркнул Марк. — Будучи еще простым солдатом, Диоклетиан как-то попытался обсчитать хозяйку таверны. А друидская ведьма, уличив Диоклетиана в жульничестве, подняла его на смех. Тогда он в шутку бросил, что если когда-нибудь станет императором, то, мол, тут же исправится. Тогда колдунья в ответ предрекла, что он непременно станет императором — но только, мол, после того, как убьет кабана. Тоже вроде как в шутку.
— И он отправился на охоту? — с жадным любопытством спросил Лонгин. Эту историю ему еще не доводилось слышать.
— Нет, он забыл о предсказании. Но для того чтобы надеть на себя императорский пурпур, ему пришлось убить префекта преторианской гвардии. А его звали Апер (кабан).
— Может, ей просто повезло, — рассмеялся Лонгин. — Но если бы ваши хваленые друиды могли и впрямь видеть свое будущее, то сейчас бы улепетывали во все лопатки!
Отодвинувшись от края ущелья, Марк поднялся во весь рост и так стоял, словно сверкающий ангел мщения. Как всегда в Британии, на рассвете было довольно свежо, сочная зеленая трава доходила почти до колен, на деревьях уже распускались листья. Все вокруг было мокрым от утренней росы, не просохшие еще листья отливали серебром. Кавалеристы воткнули свои копья древком в землю — в лесу от них было бы мало пользы — и расположились Евклидовым прямоугольником на вершине холма. В такое утро нужно не сражаться, а писать стихи, с горечью подумал Марк. Но он явился сюда за славой, он должен здесь, у Адрианова вала, доказать, чего он стоит, а чтобы сделать это, нужно сражаться. И для начала принять решение, ясное и безошибочное. Тут, в этом ущелье, он кровью смоет оскорбление, нанесенное его невесте. Здесь он докажет, что ничем не хуже Гальбы Брассидиаса. Докажет собственному отцу. Братьям. И своей молодой жене.
