Маргарита принялась планировать, что же ей нужно, кроме усиления самого замка. Нужна новая мебель; то, что спешно привезли в первый год еще при Канийаке, годилось лишь для временного жилья. Нужны гобелены или хотя бы ткани, чтобы прикрыть мрачные стены, больше похожие на стены каземата, чем на жилье королевы. Хорошо бы отремонтировать зал, чтобы проводить там концерты, завести себе хористов, приглашать соседей на праздники…
Она вдруг от души рассмеялась: если планирует так много сделать в замке, значит, намерена остаться здесь надолго, а может, и навсегда? А что, замок стоит хорошо, он попросту неприступен, если переделать все как надо, в Юсоне вполне можно жить, и даже неплохо. Пусть Генрихи дружат или воюют, она будет смотреть на все издали. Маргарита вздохнула:
— Может, тогда они оставят меня в покое?
Королева не ошиблась, обоим Генрихам действительно было не до нее. Они помирились, даже не вспоминая о той, которая, собственно, связывала их в одну семью. Маргарита была по-прежнему не нужна своим родственникам, но на сей раз она этому факту радовалась.
Перемирие между двумя королями оказалось коротким, оно продлилось всего три месяца, но закончилось вовсе не потому, что одного из них обуяла жажда реванша или пробежала черная кошка. Просто 2 августа остался только один Генрих…
Сидя в своем орлином гнезде наверху горы, Маргарита даже не подозревала, какие страсти в это время происходят в Париже и рядом с ним.
Объединившись, два Генриха довольно легко справились с Лигой и теперь осадили Париж. В Париже оставался еще брат де Гиза герцог Майенн, он удерживал город, который предстояло брать штурмом. Генрих де Валуа, глядя на раскинувшийся внизу Париж, ернически вздохнул:
— Как разрушать такой прекрасный город!
Но предвкушение победы королю основательно подпортила привезенная булла папы римского: понтифик отлучал убийцу кардинала де Гиза от Церкви! Теперь любой приверженец католической веры имел право убить короля.
На Генриха это произвело неизгладимое впечатление, он живо вспомнил предупреждение матери о последствиях убийства. Генрих Наваррский над опасениями посмеялся:
— Сир, я давным-давно отлучен, но, как видите, до сих пор жив и даже здоров. Тем более нам не остается ничего, кроме победы.
Король понял одно: лично у него остался один сторонник — зять. Почему же он сразу не разглядел Генриха Наваррского, почему не привлек его к борьбе с Гизами, ведь победа могла быть одержана давно, не было бы необходимости собирать Генеральные Штаты и унижаться перед депутатами, выпрашивая деньги, и Париж не был бы потерян!
Решив сделать своеобразный подарок новому другу, король поинтересовался:
— Генрих, я знаю, тебе мешает Маргарита. Сейчас невозможно даже разговаривать о разводе с ней, назло нам с тобой папа не согласится развести вас. Значит, надо ее просто уничтожить!
— Зачем? — искренне удивился король Наварры.
— Чтобы ты мог жениться на другой!
— Не сейчас, потом…
Неизвестно, как сложилась бы жизнь Маргариты после такого намерения собственного брата, не произойди вскоре трагедия.
В Париже одной из самых ярых лигисток была сестра Генриха де Гиза герцогиня де Монпансье. Когда-то она жаждала стать супругой Генриха де Валуа, надеясь стать и королевой, но, хромая и не менее властная, чем его собственная мать, сестра Гизов категорически не нравилась будущему королю. Женщина затаила ненависть, которая теперь нашла выход, а Генрих эту ненависть еще и подогрел.
В день, когда обнялись два Генриха, к герцогине де Монпансье явился посланец от короля с обещанием поджарить ее заживо, поскольку именно она является источником всех бед.
Монпансье от души посмеялась над идиотской выходкой короля и ответила: на огне кончают те, кто предается содомскому греху, как сам Генрих.
Но этим не ограничилось…
Ворота доминиканского монастыря на улице Сен-Жак со скрипом приотворились, пропуская внутрь фигуру, закутанную в черный плащ, и тут же закрылись снова. Второй человек входить не стал, но спрятался в тень у стены, потому что большая желтая луна заливала все вокруг мертвенным светом. Луну быстро закрыло облако, потом еще одно, и окрестности почти погрузились в темноту…
Ждать пришлось довольно долго. Наконец, с той стороны ворот послышались шаги, приглушенные голоса, и невысокая фигура в плаще выскользнула наружу. Это явно была женщина, причем она откровенно прихрамывала; наблюдай кто-то за незнакомкой, в ней легко бы распознали мадам де Монпансье, но можно было не беспокоиться: в такой неурочный час в тревожное время мало кто из парижан рисковал высовывать нос на улицу.
— Удалось?
— Да, завтра.
— А у него это не рассеется? А то ведь может перепугаться и забыть, зачем пришел.
Дама тихонько рассмеялась:
— Нет, я внушила, что сразу после свершения он станет невидим и потому сумеет спокойно уйти.
— Только бы получилось…
— Чего вы боитесь, ведь ваше имя никак не замешано. А если он и назовет меня, то меня охраняет булла папы, ведь понтифик отлучил короля от Церкви.
На следующий день один из монахов обители двинулся в путь из Парижа в Сен-Клу, где стоял королевский двор, имея при себе несколько писем сторонников короля, посаженных лигистами в тюрьмы, которыми его снабдили для пропуска к Генриху.
Это был Жак Клеман, в прошлом крестьянин, весьма жестокий и недалекий молодой человек. В последние дни его старательно обрабатывали, заставляя медитировать и внушая мысль о предстоящей высокой миссии.
Когда Жак был доведен до нужного состояния, в его келье вдруг появилось странное видение — сама герцогиня де Монпансье. Монаху и в голову не пришло, что фигура в черном плаще могла быть реальной, он воспринял женщину именно как видение. Необычная гостья сообщила, что именно на Жака Клемана возложена высокая миссия освобождения Франции от исчадия ада — Генриха де Валуа, которого только что отлучили от Церкви. Короля в последние даже не месяцы, а годы постоянно порицали в монастырях из-за содомии и потакания протестантам, а уж убийство Генриха де Гиза и вовсе записали в смертные грехи, потому долго убеждать монаха не пришлось. К тому же видение обещало, что, совершив убийство, Жак окажется недосягаем для королевского окружения, поскольку станет невидим.
— Нужно только замереть, не шевелясь.
Письма сделали свое дело, на следующий день Жак сумел добраться не просто до Сен-Клу, но и до покоев короля. Утром 2 августа он попытался попасть на аудиенцию к Генриху де Валуа. Король обычно принимал подобных посетителей во время своего туалета. Монаха не сразу пропустили, но, услышав шум в приемной, Генрих сам распорядился привести юношу к себе.
