С самого начала истории и на протяжении большей части Средневековья воюющие стороны считались свободными, согласно этике и закону, убивать всех врагов, независимо от того, являются ли они членами вооруженных сил, или обращаться с ними любым способом, который они сочтут нужным. Мужчины, женщины и дети часто предавались мечу или продавались в рабство победителями без каких-либо негативных моральных реакций. В главе iv книги III «О праве войны и мира» под заголовком «О праве убивать врагов в публичной войне и о других видах насилия против личности» Гуго Гроций представляет впечатляющий каталог актов насилия, совершенных в древней истории против врагов без какой-либо дискриминации. Сам Гроций, писавший в третьем десятилетии семнадцатого века, по-прежнему считал большинство из них оправданными с точки зрения права и этики при условии, что война велась по справедливой причине.
Отсутствие моральных ограничений на убийство во время войны было обусловлено самой природой войны. В те времена война считалась состязанием между всеми жителями территорий воюющих государств. Враг был не столько государством в современном понимании юридической абстракции, сколько всеми людьми, преданными определенному повелителю или проживающими на определенной территории. Таким образом, каждый отдельный гражданин вражеского государства становился врагом каждого отдельного гражданина другой стороны.
После окончания Тридцатилетней войны стала преобладать концепция, что война — это не состязание между целыми народами, а только между армиями воюющих государств. Вследствие этого различие между комбатантами и некомбатантами стало одним из основополагающих правовых и моральных принципов, регулирующих действия воюющих сторон. Война рассматривается как состязание между вооруженными силами воюющих государств, и, поскольку гражданское население не принимает активного участия в вооруженном состязании, оно не должно становиться его объектом. Следовательно, считается моральным и юридическим долгом не нападать, не ранить и не убивать целенаправленно гражданских лиц, не являющихся комбатантами. Ранения и смерть, полученные ими в результате военных операций, таких как бомбардировка города или боевые действия в населенном районе, вызывают сожаление как иногда неизбежные сопутствующие факторы войны. Однако максимально избегать их считается моральным и юридическим долгом. Гаагские конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1899 и 1907 годов дали прямое и практически универсальное юридическое подтверждение этому принципу.
Соответствующее развитие произошло в отношении членов вооруженных сил, не желающих или не способных воевать. Из концепции войны, преобладавшей в античности и в большей части Средневековья, следует, что для некоторых категорий недееспособных комбатантов не могло быть сделано исключение из морального и юридического права убивать всех врагов. Таким образом, Гроций все еще мог заявить в качестве преобладающего морального и правового убеждения своего времени: «Право наносить увечья распространяется даже на пленных, причем без ограничения времени…. Право для нанесения увечий распространяется даже на тех, кто хочет сдаться, но чья сдача не принята».
Однако, как логическое следствие концепции войны как состязания между вооруженными силами, возникла идея, что объектом целенаправленных вооруженных действий должны быть только те, кто действительно способен и готов активно участвовать в войне. Те, кто больше не участвует в реальных военных действиях из-за болезни, ранения или потому, что они попали в плен или хотели попасть в плен, не должны пострадать. Эта тенденция к гуманизации войны началась в шестнадцатом веке и достигла кульминации в великих многосторонних договорах девятнадцатого и начала двадцатого веков. Практически все цивилизованные страны присоединились к этим договорам. В период с 1581 по 1864 год было заключено 291 международное соглашение с целью защиты жизни раненых и больных. Женевская конвенция 1864 года, замененная конвенциями 1906 и 1929 годов, воплотила в конкретные и подробные юридические обязательства моральные убеждения эпохи относительно обращения с ранеными, больными и медицинскими работниками, отвечающими за них. Международный Красный Крест является одновременно символом и выдающимся институциональным воплощением этих моральных убеждений.
Что касается военнопленных, то и в XVIII веке их участь оставалась плачевной, хотя их, как правило, уже не убивали, а относились к ним как к преступникам и использовали как объект эксплуатации, освобождая только за выкуп. Статья 24 Договора о дружбе, заключенного в 1785 году между Соединенными Штатами и Пруссией, впервые ясно указала на изменение моральных убеждений в этом вопросе. Она запрещала содержание военнопленных в каторжных тюрьмах, а также использование утюгов и предусматривала обращение с ними как с военнослужащими. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, а также Женевская конвенция 1929 года заложили подробную систему правовых норм, призванных обеспечить гуманное обращение с военнопленными.
Из той же гуманитарной заботы о жизни и страданиях людей, подверженных разрушительному воздействию войны, проистекают все международные договоры, заключенные с середины XIX века с целью гуманизации войны. Они запрещают использование определенных видов оружия, ограничивают применение других, определяют права и обязанности нейтральных сторон — короче говоря, они пытаются привнести в войну дух приличия и уважения к общей человечности всех ее потенциальных жертв и ограничить насилие до минимума, совместимого с целью войны, то есть сокрушением воли противника к сопротивлению. Парижская декларация 1856 года ограничила морскую войну. Санкт-Петербургская декларация 1868 года запретила использование легких снарядов, заряженных взрывчатыми или воспламеняющимися веществами. Гаагская декларация 1899 года запретила использование расширяющихся пуль. Ряд международных конвенций запрещает газовую, химическую и бактериологическую войну. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов кодифицировали законы войны на суше и на море, а также права и обязанности нейтралов. Лондонский протокол 1936 года ограничил использование подводных лодок против торговых судов. А в наше время предпринимаются попытки объявить атомную войну вне закона. Все эти усилия свидетельствуют о практически всеобщем росте морального нежелания использовать насилие без ограничений в качестве инструмента международной политики.
Могут быть юридические аргументы против действительности или эффективности этих международных договоров, вытекающие из массового игнорирования или нарушения их запретов. Однако это не является аргументом против существования морального сознания, которое чувствует себя не в своей тарелке в присутствии насилия или, по крайней мере, определенных видов насилия на международной арене. О существовании такого сознания свидетельствуют, с одной стороны, попытки привести практику государств в гармонию с моральными принципами посредством международных соглашений. С другой стороны, оно проявляется в общих обоснованиях и оправданиях, защищающих предполагаемые нарушения этих соглашений в моральных терминах. Правовые соглашения такого рода соблюдаются повсеместно, и государства стараются жить в соответствии с ними, по крайней мере, в определенной мере. Поэтому заявления о невиновности или моральном оправдании, которыми неизменно сопровождаются обвинения в таких вопросах, — это не просто идеология. Они являются косвенным признанием определенных моральных ограничений, которые большинство стран часто нарушают, считая, что не должны их нарушать.
