Читаем без скачивания Я убил Мэрилин Монро - Дмитрий Романовский

Глава 13. Я в опере

В Сити опера четыре яруса. Пятый не в счет. На каждом ярусе по две уборных: мужская и женская. В каждой мужской уборной два унитаза и шесть писсуаров. В каждой женской уборной шесть унитазов. Еще две большие уборные на уровне партера, а так же уборные и душевые в артистических помещениях и других отделах. Но это не моя компетенция. Мои уборные на ярусах. Для чего люди ходят в оперу? Думаете, слушать музыку? Не хуя. Они ходят в оперу, чтобы ссать и срать. Во время антрактов к уборным выстраиваются очереди, особенно к женским уборным. После каждого антракта мне нужно пробежаться по всем уборным с двумя пластиковыми мешками. В одном мешке совок и метелка для подметания, а еще моющая жидкость и щетка, это на случай, если какой-нибудь унитаз обосран. Второй мешок для использованных бумажных полотенец и тампаксов, которыми женщины плотно забивают все мусорные урны в женских уборных. Такова женская физиология. А еще под моей ответственностью два водопроводных стояка в артистических помещениях по всем этажам, в которых постоянно надо менять вентили. Всю эту работу я делаю в резиновых перчатках. В кладовой водопроводчиков много шкафов для наших принадлежностей. На третий день работы я вытребовал себе один шкаф для моих личных инструментов. Здесь же были мои щетки для мытья унитазов, банки с жидкой хлоркой и моющими жидкостями. Бен запретил хлоркой мыть унитазы: воняет хлоркой. Но по вечерам, после спектаклей, я все мою хлоркой, пусть лучше воняет хлоркой, чем мочой. На свой шкаф я повесил замок, чтобы никто не пользовался моими инструментами. Когда я менял смывное устройство в женской уборной третьего этажа, меня вызвал Бен и велел пойти в котельную, где нужно было приварить новую трубу.

– Пусть приваривают сами котельщики, – сказал я.

– Сегодня у них нет рабочего. Мистер Хоген распорядился, поскольку ты опытный сварщик. – Я захватил из своего шкафа свой личный сварочный аппарат и спустился в котельную. Механиком в котельной был негр по имени Том, как в «хижине дяди Тома». Только он был совсем другой Том. Такая работа, как сварка, была ниже его достоинства. Он был лет на десять старше меня и тут же командным голосом стал как новичку пояснять, под каким углом надо приварить новое колено. Я тут же поставил его на место, сказав довольно строго:

– Дядюшка Том, а хочешь, приварю тебе третье ухо? – Я тут же вспомнил о черной девушке Линн с ее мягким веселым характером. В этот же день я позвонил ей на работу и договорился о встрече. Мы приятно провели с ней время в кафе, а потом еще два часа в мотеле. Она расспрашивала меня о новой работе. Конечно, ее интересовало положение негров в Сити опера. Я рассказывал, посмеиваясь. Хотя теперь были семидесятые годы, и после Кеннеди прошло уже десять лет, в Сити опера все капельдинеры и обслуживающий персонал – белые. Респектабельная публика предпочитает, чтобы их обслуживали не черные, а белые. Даже уборщики, кроме одного, белые. Зато в котельной работают два механика, оба негры. Сто лет назад капитаны американских пароходов заманивали к себе в Африке негров, а потом приковывали их цепями в трюме и заставляли работать у паровых котлов. Так что негры в котельной Сити опера, это старая американская традиция. Когда я рассказывал это, Линн звонко хохотала. Она была откровенно влюблена в меня, смеялась каждой моей шутке и не стесняясь говорила со мной о расовых проблемах, будто мы были с ней одной расы.

В очередной раз я позвонил в Бостон. Услышав голос Натали, я сказал:

– Мисс Стимпсон, готовьтесь к нападению пиратов.

– Антони, вы собираетесь приехать в Бостон?

– В следующий уикенд. Я уже три месяца не был в городе революции. Очень по нему соскучился.

– А по мне и маме вы не соскучились? – спросила она игриво.

– Очень. Особенно по американским горам.

– Я тоже.

– А ты ездишь в Солисбари с мамой?

– Нет. Мама для этого слишком серьезная. Антони, если вы позвоните попозже и будете с ней говорить, вам, может быть, покажется, что она не хочет, чтобы вы приезжали. Так вы не обращайте внимания. У нее настроение может измениться.

– Натали, у вас все в порядке? Ничего не случилось?

– Приезжал мой отец. Мама с ним в разводе.

– Когда он приезжал?

– Три, нет, четыре месяца назад.

– А почему ты это раньше мне не говорила? Я вам звоню каждую неделю.

– Мама не любит об этом говорить. А сейчас ее нет дома.

– Ты его часто видишь?

– Последний раз я его видела, когда мне пошел четвертый год. А теперь мне идет четырнадцатый. Когда он приехал, я конечно, не узнала его.

– Значит, ты десять лет его не видела?

– Да. Мама сказала, что он второй раз женился, и у него другая семья. А теперь он сам сказал, что он не женат, наверное, опять развелся.

– И чем кончился его приезд?

– Мы долго говорили обо всем. Я много ему рассказывала. О школе, о вас тоже рассказывала. Как мы с вами ездили в Пиратский парк, и как вы познакомили нас с известным художником. Я видела, что мама была недовольна, что я много обо всем рассказываю. Но я это должна была. Ведь он мой отец. Он тоже приглашал нас поехать в Солисбари в Пиратский парк, но мама отказалась. А потом они пошли в ресторан. Наверное, им нужно было поговорить без меня. Когда мама вернулась, она ничего мне не сказала, и я не стала спрашивать, о чем она говорила с ним. Антони, вы сами сказали мне, что когда человек не хочет о чем-то говорить, не надо его об этом расспрашивать.

– Правильно, – одобрил я, входя в роль воспитателя. – Всегда так поступай. А твой отец живет не в Бостоне?

– Он живет в Вашингтоне. Антони, вы еще позвоните?

– Конечно, я еще не говорил с твоей мамой.

– Антони, не говорите ей, что вы сейчас говорили со мной.

– Не скажу.

После этого разговора я сразу позвонил Збигневу. Его не было дома. К телефону подошла его жена Ева.

– Ева, Збигнев сказал, что ведет картотеку своих клиентов. Ты не знаешь, где эта картотека?

– У него в письменном столе.

– Ты не можешь посмотреть в ней имя того серьезного джентльмена, которому Збигнев продал мой портрет? – После паузы Ева сообщила: – Гарольд Стимпсон. – Я поблагодарил. Сомнений не было. Мой портрет теперь в Вашингтоне. Отец Натали купил его. Ненастоящий отец. Настоящий отец – я. Когда я снова позвонил в Бостон, Глория, вопреки предупреждениям Натали, говорила со мной спокойным голосом. Впрочем, она всегда умела говорить спокойным голосом независимо от ее настроения. Я уже в предыдущих разговорах сообщал, что работаю теперь в Сити опера, и она спросила:

– Ты там еще не поешь на сцене?