Читаем без скачивания Тернистый путь - Сакен Сейфуллин

Началось повсеместное создание уездных правительств алаш-орды. Все они утверждались в Семипалатинске собственноручной подписью Букейханова. Имена членов правительства публиковались в газете «Сары-Арка». Из нее можно было узнать, что председателем кокчетавской уездной алаш-орды назначен хаджи-мулла Салим Кашимов, которого в прошлом так позорно охарактеризовал Мержакип на страницах «Казаха». Судя по его оценке, мулла Салим был ничуть не лучше Кольбая Тогусова. В акмолинскую областную алаш-орду позднее поступил на службу и Абдрахман Байдильдин.

Руководители контрреволюционной партии эсеров, члены комитета учредительного собрания в Самаре объявили о проведении государственного совещания в Челябинске. Для участия в совещании отправились главари центральной алаш-орды Алихан Букейханов и Алимхан Ермеков. По пути они остановились в Омске, захватили с собою председателя акмолинской алаш-орды Айдархана Турлыбаева и секретаря Абдрахмана Байдильдина, после чего Алихан, Айдархан, Алимхан и Абдрахман с блистательным шумом прибыли в Челябинск. Но поскольку государственное совещание было перенесено, они поехали в Самару, чтобы нанести визит комитету учредительного собрания и получить от него помощь. «Ханы» остановились в комфортабельном номере гостиницы. К ним присоединились прибывшие из западной алаш-орды Ж. Досмухамметов, X. Досмухамметов, Валитхан Танашев и Мустафа Чокаев, приехавший из Туркестана — от своего «братишки»-грабителя Ергеша. Переговоры, но больше гулянки продолжались днем и ночью.

Правители приехали сюда не с пустыми карманами, плюс к тому получили еще два миллиона рублей от комитета учредительного собрания. Фенешебельные рестораны Самары с утра до утра находились в их распоряжении. Совещания алаш-орды проводились в уютных залах лучших ресторанов. На столах красовались бутылки, словно конные отряды в строю. Энтузиазм выступавших ханов соответствовал количеству бутылок, теснившихся на столах. Вопросы решались под гром вылетавших пробок. Постановления скреплялись донышком бутылки. По любому поводу ханы проклинали прежде всего казахских большевиков.

Алаш-орда получила от комитета учредительного собрания Самары полное обмундирование для трех тысяч войска и много оружия. Кроме того западная алаш-орда отдельно получила две тысячи винтовок, тридцать семь пулеметов, две пушки и два автомобиля.

Но вскоре Самару заняли большевики. Государственное совещание открылось в Уфе. Возглавляли совещание руководители партии эсеров Авксентьев, Чернов, Зинзинов, Ульский и враги революции — казачьи атаманы-кровопийцы Иванов и Дутов. От имени алаш-орды выступали Чокаев и Алихан. Контрреволюционеры собрались, как воронье на падаль, и после долгих словопрений избрали правительство, назвав его Всероссийской верховной властью — Директорией. В состав правительства вошли Авксентьев, Зинзинов, от алаш-орды — Чокаев и другие.

Возомнив себя всемогущими владыками, они объявили о своем правительстве. Но сибирские «правители», в первую очередь омское правительство, не подчинились «верховной» власти. Тертые пройдохи-белогвардейцы передрались между собой из-за должностей.

Красная Армия, заняв Самару, приближалась к Уфе. Госпожа директория вынуждена была перекочевать в Омск. В Сибири в это время самостоятельно действовали омское правительство, амурское правительство, восточно-сибирское правительство, дальневосточное правительство и ряд других.

Семипалатинская алаш-орда, не в силах самостоятельно управлять своей губернией, старалась опереться на власть омского правительства — «армию алаш», вместе с войсками омского правительства отправили на Семиреченский фронт против большевиков. Основной целью алаш-орды была решительная борьба против большевиков и советской власти. Семипалатинская алаш-орда посадила в тюрьму Нургалия Кулжанова, обвинив его в том, что он был членом совдепа и большевиком. Они сознательно разжигали родовую вражду, участвовали в тяжбах за должность волостного управителя в аулах. Большинство семипалатинских главарей было из рода Тобыкты, одного из ответвлений крупного рода Аргына. Для деятельности алаш-орды в тот период характерна была следующая история.

В Семипалатинском уезде жили два зажиточных, знатных представителя рода Тобыкты — Мусатай и Ике. Они враждовали между собой, борясь за первенство. Умело используя родовую группировку, они натравливали своих сородичей на врага, писали один на другого доносы. Битву в степи они перенесли в город. Победил в конце концов Ике, потому что один из главарей семипалатинской алаш-орды оказался его родственником. Мусатай стал искать поддержку в совдепе и оказался таким образом на стороне большевиков, которые его поддержали. Это произошло в конце 1917 года. А в начале 1918 года после падения совдепа усиливается власть алаш-орды, и она преследует Мусатая уже как ярого большевика. Писаки алаш-орды разрисовали в своих газетах Мусатая как социалиста, а потому, с их точки зрения, подлеца, обманщика и т. д. Откуда знать Мусатаю о социализме, он о нем и слыхом не слыхал. Мусатай просто-напросто враждовал с Ике, которого защищали алаш-ордынцы. А раз совдеп боролся с алаш-ордой, то Мусатай стал «большевиком». Букейханов подписал приказ: «Задержать проходимца Мусатая!»… В конечном счете Мусатая водворили в тюрьму.

Вот какими делишками занималось семипалатинское центральное правительство. По причине таких вот мелочных родовых тяжб правительство алаш-орды и земство в Семипалатинске народ одно время называл тобыктинской алаш-ордой и Тобыктинским земством.

Особенно яро алаш-орда преследовала большевиков-казахов, сторонников совдепа. Ничем не отличались действия алаш-ордынцев от действий прежних волостных, ишанов, уездных царских чиновников.

КОЛЧАКОВЩИНА

Хуже взбешенных волков рыскали колчаковцы по степи и в городе. Казалось, не было на земле ни единого уголка, где бы ни побывали эти изверги, не было ни одного человека, который бы избежал их истязаний.

Народ в страхе и панике.

Безвинные люди терпят розги, стонут под плетьми бандитов.

Заподозренных в большевизме без суда и следствия бросают в тюрьмы.

Мужиков забирали в солдаты. А тех, кто уклонялся, избивали розгами, заключали в тюрьму.

Начальник тюрьмы вместе с надзирателями, с озверевшими офицерами врывался в камеры. Избивали заключенных без всякого повода.

Там, где советская власть была свергнута, появились мелкие местные подхалимы, подражавшие распоясавшимся белогвардейским офицерам.

А если случалось, что в какой-нибудь газете появлялись по недосмотру слова «трудовой класс», «простой народ», «свобода», издателям такой газеты готовы были засыпать рот песком.

Алаш-ордынские газеты виляли хвостом перед белогвардейцами и разводили демагогию о чистоте алаш, об изгнании из нее тех казахов, которые хоть в какой-то мере пытались поддерживать «подлых» большевиков.

«А если кто из казахов осмелится стать большевиком, тот будет расстрелян на месте», — грозились газеты.

Алаш-ордынские уездные главари обложили акмолинское население налогом и требовали немедленной уплаты.

Белогвардейцам хорошо была известна наша вражда с алаш-ордынцами. Они проявили «дружескую заботу», посадив к нам на три месяца муллу Мантена и Тусипа Избасарова.

Заходит к нам как-то в камеру начальник тюрьмы Ростов и с улыбкой сообщает:

— Сегодня к вам придет отагасы.[61] Молодым жигитам нужен такой человек! Вот мы и решили посадить к вам Мантена!

Я с улыбкой ответил:

— Спасибо!

— Не нужен нам этот толстопузый. Найдите ему другое место, — холодно добавил Жумабай.

— Ладно, Нуркин, пусть уж он побудет с вами! Вы его угостите хорошенько! — подмигнул Ростов и вышел.

Вечерело. В тюрьме стало совсем темно. Иногда в камере у нас зажигают свечу, но сейчас ее еще не принесли.

Из соседних камер слышатся приглушенные голоса. Изредка по длинному коридору проходят надзиратели, позванивая ключами. Мы переговариваемся шепотом.

Тихонько поднявшись с места, я смотрю в окно.

Кругом белым-бело. И только вдали темные тучи нависли так, словно хотят раздавить землю. Падает мелкий снежок. Холодом веет из мрака. Нигде не видно ни огонька, и только запорошенная снегом земля светлеет белым ковром.

В камере темнее ночи.

Единственная маленькая форточка все время открыта. С улицы в камеру слабо поступает свежий воздух, вытесняя зловоние.

Из соседней камеры доносится пение двух женщин. Похоже, что это не пение, а плач. Столько в нем грусти и страдания…

Через некоторое время в нашу темную камеру вошел начальник тюрьмы с надзирателями и привел толстопузого казаха. Не отходя от двери, начальник тюрьмы весело произнес: