Не сразу появился тощий, долговязый повар и, не решаясь подойти к окну, пробасил издалека:
— Ну, чего разорался?
Рядом с сержантом стояло его отделение, и когда он увидел бойцов, то готов был обнять каждого.
— Давай жрать! — прикрикнул одессит. — Да живей поворачивайся, ишь разъелись на казенных харчах.
Повар не поверил ушам своим, переспросил:
— Борща хотите? Правда?
— Ну чего выкатил бельмы? — Веревкин уперся руками в подоконник: — Мы не брезгуны.
— Сказано тебе, клади погуще да пожирней, ишь руки дрожат… Отчего все ваше поварское отродье такое жадное?
Яша оглянулся на друзей.
— Петро, чего ворон ловишь, дурень. Славка, не зевай.
Красноармейцы сохраняли строй, ничем не проявляя своего отношения к происходящему.
Долговязый зачерпнул черпаком из котла, ловко наполнил выстроившиеся котелки ароматным варевом.
— Милые, ешьте, голубчики! Всю жизнь буду вам благодарен, — угодливо лепетал повар.
— Врешь, это ты сейчас добренький, а завтра зверь-зверем будешь. Ишь, расшаркался, — Яша обеими руками взял котелок.
— Да что ты? Вчерась я тебе добавку дал.
— Дал на донышке.
Прежде чем уйти, Яша переспросил:
— Это ты для одного навалил или на весь взвод?
Веревкин уселся за длинный, сколоченный из грубых досок стол и молча принялся за еду.
— Разрешите, товарищ сержант.
Яша затанцевал на месте, поспешно поставил котелок на стол и подул на пальцы.
Рядом с ним сел Асланбек, потом Петро, Слава и все, не мешкая, навалились на борщ.
Внимание бойцов отвлекла открытая машина командира полка: комиссар стоял рядом с шофером, сложив руки на ветровом стекле. Бойцы оживились, поваров же как ветром сдуло.
Не прерывая еды, Слава смотрел исподлобья, радуясь случаю увидеть еще раз отца.
Машина резко затормозила у столовой. Комиссар, ни на кого не глядя, размеренным шагом прошел к раздаточной, позвал повара и, когда появился долговязый, негромко спросил:
— Мне доложили, что вы работали шеф-поваром в ресторане «Москва»? Так ли это?
— Так точно, товарищ полковой комиссар! — вытянулся повар, а у самого язык заплетается. — Разрешите доложить, в сушеных помидорах оказались овощные черви, и бойцы отказались принимать пищу.
У бойца, что стоял рядом с ним, комиссар без слов взял котелок, протянул повару:
— Можно пообедать у вас?
Долговязый захлопал глазами, не зная, что подумать, несмело взял котелок, повертел.
Придвинулся Петро к Славе, прошептал:
— Эй, ложку мимо не пронеси.
Снова наклонился Слава над котелком, ел быстро, небрежно пережевывая.
— Сверху, сверху наберите. И ложку, пожалуйста, дайте.
Бойцы протянули ему ложки, и он выбрал деревянную, разукрашенную.
— Красивая вещь, только маленькая, — вернул ее. — Мне бы побольше.
Нашлась и такая.
Отложил Слава ложку, взял обеими руками хлеб, разломал не спеша на кусочки. Что собирается делать отец? Уж не ругать, конечно, повара.
— Ну, это еще ничего, терпимо. По едоку и ложка. Или по работнику?
Вокруг засмеялись: боец был ростом невелик. Смеялся и Слава, даже откинулся назад.
Один за другим потянулись бойцы к окну.
Покончив с борщом, комиссар поднялся и, пожелав всем приятного аппетита, уехал.
— Понял? — спросил Петро у Ганькина.
— Угу, — дожевывал Слава.
— Вот так, выкусите! Думали, комиссар приготовит вам отбивную из повара? Чего захотели.
Никто не откликнулся на Яшину тираду.
— Ха-ха! Нам досталось по полному котелку, а вам с гулькин нос. Не будете в другой раз выпендриваться. Ишь, господа, подумаешь, овощные червячки.
— Лопает, ажник уши ходят, — хохотнул кто-то.
— Смотри, не объешься.
— Не изволите беспокоиться. Пусть брюхо лопнет, чем добру пропадать, — воскликнул Яша.
Он еще ниже склонился над котелком.
— Пожалуй, все не осилю, оставлю на ужин, не протухнет. Правда, Слава?
В ответ Слава улыбнулся, скребнул ложкой по дну котелка.
10
Аульцы собрались на нихас. Тасо устроился на камне, прогретом за день солнцем. Рука у него была просунута под кожанку и лежала на впалой груди: так он легче переносил кашель, сухой, надрывный.
Говорила Фатима быстро, горячо, все напряженно ее слушали:
— Не выучись я на трактористку, давно бы ушла или в город на завод, или на фронт… не пускают. В городе трудятся и днем, и ночью. Как-то и мы должны помочь этим людям. Давайте привезем детей. Пусть у нас живут, пока война. В Цахкоме в каждом доме корова, а в городе хлеб дают по карточкам…
Собравшиеся заговорили без оглядки на старших, Дзаге не остановил их, не удивился и Тасо, против обыкновения не вмешался!
Вперед шагнула Дунетхан, протянула руку к Дзаге.
— Я… Можно? Хочу сказать… Не осудите меня, люди хорошие… Я возьму десятерых… Как за своими внуками буду смотреть. Теперь мы все родные. Одна у нас беда, одно горе! Я так говорю: поехать надо в город!
Раздались голоса:
— Завтра же!
— Зачем ждать завтра?
— Так, так!
— Правильно!
Раскраснелось лицо Дунетхан, из-под платка выбились волосы, не замечая того, приблизилась к старикам. Обратилась к ним.
— Дзаге, направь меня…
И тут она спохватилась, смешалась. Впервые Дунетхан назвала вслух имя старейшины. Повернула назад, укрылась за чужими спинами, попятилась. Дзаге вернул ее.
— Невестка, иди сюда, — позвал он.
И Дунетхан снова предстала перед ним. Теперь уже смущенная, с опущенной головой.
— Ты сказала то, что думали мы, ваши старшие. Спасибо тебе! Я так говорю: тебе ехать с Фатимой в город. А как думает Тасо, наш бригадир?
Тасо приподнялся со своего места, но не успел произнести и слова: закашлял.
На нихасе наступила тишина…
На следующее утро Дунетхан и Фатима сидели в кабинете заведующего гороно.
— Ну, где я вам возьму детей, милые?
Он снял очки, протер толстые стекла, и в эту минуту показался Дунетхан таким беспомощным, что стало жалко его.
— Чтобы передать вам детей из детдома, нужно усыновление, решение.
— Чье? — воскликнула Фатима.
Заведующий нацепил очки и снова стал серьезным, строгим.
— Многих организаций, — это невозможно, поймите, товарищи, — твердо сказал он.
— У нас им будет лучше! — настаивала на своем девушка.
— Может быть.
— Нас послал Дзаге, — вмешалась Дунетхан.
— Скажите Дзаге… А кто такой Дзаге?
— Как?! — всплеснула руками Дунетхан. — Вы не знаете Дзаге?
— Нет, — просто ответил заведующий. — Это секретарь райкома партии? Так его, кажется, звать.
— Дзаге живет в нашем ауле, его знают в горах…
— А-а…
— Это мой дедушка, — произнесла Фатима.
— Вот оно что… Так передайте уважаемому Дзаге, что я не могу помочь вам. Детей у меня нет! Даже своих…
— Как нет!
Дунетхан встала с дивана, положила руки на бедра и с самым решительным видом подступила к столу начальника.
— Мы сами видели, своими глазами, как они бегают по улицам.
Заведующий прошелся по кабинету, постоял у окна, вернулся к столу.
— Милая, какая мать отдаст вам ребенка? Подумайте. Своего!
— А мы им разве чужие? — выпалила Фатима.
— Это несбыточно!
— Что же нам делать? — спросила жалобным голосом девушка.
— Нам нельзя возвращаться без детей, — проговорила Дунетхан.
Заведующий развел руками.
— Не знаю, не знаю.
В кабинет заглянули, и он шумно встал из-за стола.
— Простите, товарищи…
Ушли из гороно Фатима и Дунетхан чуть не со слезами на глазах, постояли на пустынной улице, не зная, что делать.
Мимо прошел с грохотом трамвай. Не сговариваясь, направились к остановке, трамваем доехали до окраины города и зашагали в сторону гор.
В Цахкоме их ждала новость: с вербовщиком уехали трое мужчин работать на металлургическом заводе. Женщины стояли перед Тасо с виноватым видом, а он даже не спросил их, почему вернулись одни. Наконец Тасо поднял на Фатиму глубоко впавшие глаза, сказал:
