не знаю, как ее успокоить. Ханна не спала всю ночь, и засыпает только спустя час, держа меня за руку. Имо все это время носится по дому, готовит завтрак и разговаривает по телефону со своими подругами с рынка. Она делает вид, что не испугалась, скрывает свое состояние намеренно. Видимо, не хочет отягощать еще хуже.
Покинув комнату дочери, тихо прикрываю дверь, и вхожу в крохотную гостиную, которая справа отделена от кухни перегородкой. В округлых нишах стоят горшки с гибискусом, а за окном видны острые и стойкие деревья кипариса. Привычное ощущение уюта не радует, не приносит чувство тепла, и счастья. Машинально иду в свою спальню, переодеваюсь, а встав под струи воды, крепко и с силой зажмуриваюсь.
Я устал… Я ослеп… Я замерзаю, и не знаю, как это остановить. Хуже всего, что состояние не меняется и дальше. Проснувшись Ханна, наконец, приходит в себя, и бегает по гостиной, показывая и рассказывая о том, что я пропустил в ее жизни. Пропустил, потому что бросил ее опять… Пока дочь, улыбаясь, щебечет, как маленькая птичка, пытаюсь опомниться. Тщетно думать, что это возможно, после того, что произошло. Я чувствую, что изменился внутренне. Особенно ярко это показывает пропавший интерес ко всему.
Проходит день, который я бы назвал, — потерянным временем. Ханна так и засыпает на диване рядом, уложив голову на мои колени. Она тихо спит, а я смотрю на экран плазмы. Он транслирует веселые лица телеведущих. Люди беззаботно улыбаются, но это не вызывает особых эмоций. Взгляд цепляется за музыкальную шкатулку на столике. Ту самую, которую для Ханны выбрала Вера. На лице появляется первая живая мимика за весь день. Я осматриваю изящную фигурку балерины из фарфора, а вижу женщину. Она стоит в парке, промокшая до нитки, чужая и далекая, как сами небеса. Это потом, мы упадем с ней на землю, и она станет моей всего на одну ночь. Потом, а сейчас она чужая, не моя, ничья… Так и останется, успев изменить во мне слишком многое.
Вот и причина. Я ослаб, отыскав настоящую слабость. Вот такой каламбур. Одна ночь с женщиной, сделала меня слабаком, не способным обуздать эмоции и чувства. Все потому что, Вера заставила увидеть мое возможное будущее. Вытащила наружу все то, что я годами держал под строгим контролем: страх, тревогу и неуверенность в себе. А тем, как сбежала, поселила в сердце обиду и стыд. Небо их подкрепило, попытавшись впервые убить. До этого я ни разу, не попадал в настолько критические ситуации в воздухе. Думал, что асс, могу все, был слишком самоуверен. Беспечен…
— Отнеси ее в постель, и поговорим, сынок, — шепчет за спиной Имо.
Расслышав последнее, невольно вздрагиваю всем телом. Взяв на руки Ханну, отношу ее в комнату, а накрыв одеялом и выключив свет, выхожу обратно в гостиную. Имо сидит за столом на кухне, а напротив стоит три бутылки макколи. Осмотрев меня, она кивает на стул напротив, а расставив металлические пиала, наливает в них спиртное.
— Выпей, — сухо бросает, когда я сажусь за стол.
Осматривая несколько тарелок с закусками, складываю руки на груди, и поднимаю взгляд на Имо. Она не спешит отвечать на немой вопрос, а налив себе, хмуро бурчит:
— Когда старшие наливают, следует сказать спасибо, и выпить, проявив уважение, болван.
Обхватив пиалу, я выпиваю макколи, а взяв в руки палочки, обхватываю кусок мяса. Он едва не падает обратно, после следующих слов Имо:
— Ты будто не здесь. Такого не было никогда, потому я обязана спросить прямо, сынок. Кто она?
Палочки, зажатые в пальцах, так и замирают над блюдом. Плавно, я заглядываю в глаза женщине, которая поняла все сразу. Она настолько легко читает меня по лицу, что иногда кажется, будто мать Бон Ра — шаманка, а не торговка рыбой на местном рынке.
— Это неважно, — коротко отвечаю, отправляя в рот мясо.
— Не уверена, если ты согласился выпить макколи, которое ненавидишь, и ешь баранину. Ты весь день делаешь вид, что тебе интересен собственный ребенок, но при этом ни разу не спросил ее хоть о чем то.
Имо злится, чем раздражает. Что я такого сделал, чтобы выслушивать подобную отповедь? Нашел женщину, дурак. И похоже, это написано прямо на лице.
— Что ты смотришь? — она огрызается, а я злюсь.
— Это ничего не значит. Вы сами знаете, что Бон Ра… — начинаю, но Имо резко ставит на стол палочки, а я умолкаю.
— Хватит. Я так больше не могу. Я не могу смотреть на то, как молодой красивый мужчина умирает заживо изнутри в память о мертвом человеке, — говоря это, она вдруг замирает, дрожь искажает черты лица, в ее глазах появляются слезы. — Ты едва не погиб во Вьетнаме, но вернувшись назад, я смотрела на отца и офицера. Я видела привычный холод в тебе, но не до такой же степени. То, что вижу сейчас… Это пугает даже меня. Кто эта женщина? Я знаю, и не смей лгать. Ты бы и виду перед Ханной не показал, если бы испугался банальной смерти. А значит, тебя точит не страх, а другая боль. Я помню ее вкус. Если ты не слепой, то я живу без мужа десятки лет. Не потому что не смогла найти кого-то другого, а потому что из-за предрассудков общества, злословия, и сплетен, из стыда, побоялась выходить снова замуж. До недавних пор, это был позор. Но ты — мужчина. И мы не живем в Чосоне, Кан Чжи Сан.
— Имо, — я не хочу говорить с ней о Вере. Это факт, который подкрепляет растущее негодование. — Это не имеет значения. Я приехал домой на несколько месяцев. В начале осени мне придется снова улететь, и на этот раз, я не смогу даже связаться с вами оттуда. Я беспокоюсь о Ханне, думаю о том, что, пока здесь, должен помочь вам на рынке, отремонтировать лодку, и наконец, закончить ремонт кровли. Мне нужно найти репетиторов, чтобы подготовить Ханну к переходу в среднюю школу. У меня есть обязанности, и я о них помню.
Не помню…
— Чушь, — вторит мыслям Имо, вгоняя в ступор. — Я поступала точно так же, когда пыталась забыть о чувствах. Постоянно напоминала себе, что обязана вырастить дочь, поставить ее на ноги, чтобы люди не смели называть ее бедной сироткой, и насмехаться. Я положила жизнь на то, чтобы удовлетворить чье-то мнение. И посмотри к чему пришла. Если бы не Ханна, я бы так и сохла в этих стенах, провонялась бы рыбой, не стала
