Читаем без скачивания Любимая игрушка судьбы - Алекс Гарридо

Ведь не стыдно беспокоиться о друге.

— Все знаю, да не все говорить стану, — ответил ашананшеди. — Он теперь свободный человек, выкупил себя мужеством своим и мудростью. Только косы ему не носить. Обрезал ему косу твой брат, наследник Лакхаараа. И себя, и его выкупил младший царевич. И за тебя просил. Что выпросил — из письма узнаешь. Ради него повелитель милостив.

Эртхиа вынул ногу из стремени, подбежал к лазутчику.

— Как отрезал? Что случилось? Говори скорее, говори же!

— Больше ничего говорить не стану. Пусть это гонит тебя в Хайр, там узнаешь все, что дозволено будет узнать.

Эртхиа взмахнул стиснутыми кулаками, взрыкнул. Пошел обратно к коню, сердито давя влажный снег сапогами. Опять встал. Обернулся.

— Свободный, говоришь? И без косы? За что ему позор такой?

Ашананшеди промолчал. Эртхиа выслушал внимательно его молчание, о чем-то рассудил сам с собой. Покивал согласно. Вынул длинный кинжал из-за пояса. Глянул лазутчику в глаза.

— Ни минуты не стану гордиться перед братом моим и другом. Не оставлю ни в беде, ни в позоре. Гордиться станем вместе — нашей дружбой и преданностью.

Оттянув левой рукой косу, полоснул лезвием под самым затылком. Бросил косу в снег, взлетел в седло и пустил Веселого галопом, только тяжелые брызги мокрого снега, всхлипывая, кинулись из-под копыт.

— Жди здесь! — долетел повелительный голос.

Лазутчик подошел к черневшей на снегу косе, хотел было поддеть носком сапога, но наклонился, почтительно поднял, взвесил на руке. Ашананшеди кос не носили, но знали их цену для надменных хайардов. Задумчиво глядя на тугой жгут волос, Дэнеш что-то произнес, едва шевельнув губами, и покачал головой.

Голос женский — тихий, осторожный, выманил Ханиса из глухой, глубокой тьмы сна. Медленно поднимаясь из забытья, сознание перебрало знакомые и дорогие лица, примеряя их к неузнанному голосу. И мать ласково склонилась над ним, и Ахана-сестра окликнула его, и царевна Атхафанама, играя, бросила ему на лицо и грудь полсотни шелковых косичек. И уже открыв глаза, долго в темноте он вглядывался в светлое лицо.

— Ханнар?

Это ее тонкие прохладные пальцы пробежали по груди и лицу, прижались к губам, призывая к осторожности.

— Пора, Ханис. Когда будет удобнее? Хайард ко мне не придет сегодня, и эта твоя… спит одна. Недаром так совпало: я именно сейчас, в эти дни, могу зачать.

Ханис встряхнулся, избавляясь от темной вязкости сна. Нахмурил брови, соображая. Спорить? А что возразишь? Наследники нужны еще не отвоеванному трону Аттана, иначе не вернутся мир и незыблемое спокойствие крепкой наследной власти в обширную, богатую, для многих врагов вожделенную страну.

— Не лучше дождаться, когда поселимся снова во дворце? Не лучше носить и растить детей в покое и достатке?

Ханар нетерпеливо сморщила нос:

— Когда еще? Война… Хайарда убьют — не беда. Возьмешь меня второй женой, если так дорога тебе твоя крашеная кукла. Но если убьют тебя?

Ханис коротко глянул на нее, дернув плечом, отвел глаза. И стыд — чернее ночи, и Ханнар — права. А Ханнар добавила тише:

— И надо мне родить двоих — хотя бы!

А к себе она относится разве иначе, чем к нему? Только средство продолжения рода Солнечных царей-богов видит и в нем, и в себе. Только помеху этому — в Эртхиа и в Атхафанаме. Что же. Права она, права. Вот истинная царица Аттана, Высокое Солнце, недаром ей одной удалось спастись из всех женщин их рода. И раз он один остался из мужчин, не может быть слабее и мельче ее. Должен быть царем.

— Тише, — сказал он, указывая на темный полог, деливший юрту на мужскую и женскую половины.

— Не услышит. А услышит, так не поймет. Или ты учил ее Речи?

Ханис отвернул лицо, пряча досаду.

— И ты — мужчина… — прошипела Ханнар. — И ты — не лучше. Тот отца родного предал за рыжие косы и светлые глаза. Этот ради черных кос выдал тайну Речи — инородной. Враги они нам — ты забыл? Следа их не останется в Аттане. Ты же — голову потерял!..

— Замолчи! — оборвал ее Ханис. — Ты обвинять меня пришла?

Ханнар прикусила губу, опустила ресницы. Мотнула головой — толстые косы стукнули по плечам.

И замерла.

Ханис понял — его черед.

Она пришла, дело за ним.

Потянулся, обнял за плечи, притянул к себе.

Легко сказать: она права.

Еще легче сказать: я должен.

А что с того? Не убить ведь, дитя зачать.

Совсем другое дело.

С прикушенной губой, не поднимая глаз, Ханнар высвободилась, через голову стянула льняную царскую рубашку. Ее грудь, нежно засветлевшая в темноте, показалась Ханису крошечной. Такая была у Аханы. Он увидел, он вспомнил теперь все, что не вспоминал так давно, с тех пор, как хайардская царевна вошла в темницу с глиняным сосудом в руках, в котором бился и замирал острый язычок пламени.

Но не робкий светильник Атхафанамы — огонь Высокого Солнца взметнулся сейчас между Ханисом и Ханнар, опалил, ослепил.

Запомнилось: тонкое, гладкое тело, прохладная кожа — и жар под ней, и кровь, общая в обоих, требующая соединения.

«Ахана, — просил он, ослепленный, — Ахана». Но она прижала сильные пальцы к его губам, и он замолчал. Но про себя назвал уверенно и твердо: «Ахана, ты».

И тонкий луч остро и гневно бил сквозь стиснутые веки…

— Потому что только ты можешь родить новых царей Аттану, — сказал он потом. — Потому что ты — царица. Но жена у меня одна. И будет одна.

— Знаю, — спокойно ответила Ханнар. — Но когда я приду опять — ты примешь меня.

— Приму, — так же спокойно обещал Ханис.

И она ушла, ступая осторожно, бережно унося свое чрево, как драгоценный сосуд, в котором — будущее Аттана.

И Ханис погрузил пальцы в растрепанные, спутанные волосы и крепко вцепился в них, чтобы прогнать обступившие его тени. Так доверчиво, открыто и радостно смотрели на него, словно не знали, что он их предал. И было их множество, аж в глазах потемнело, и было их всего двое: поклявшийся в дружбе и братстве хайард Эртхиа и сестра его, царевна Атхафанама.

А царевна Атхафанама, крепко закусив белыми зубами тонкую косичку, медленно и неслышно дышала в темноте. Ярость смиряла она, но не ревность. Жена у него — одна, сам сказал, а наложниц — кто считал у царей? Пусть берет, кого хочет, хоть бы и сестру — а что? И не такое бывало. И родную дочь может взять царь на ложе, если рождена не от жены, от рабыни. И сына… И зазорно ей, дочери царя, жене царя — ревновать к наложнице.

Но!

Брата Эртхиа позорит рыжая сука. Смерть ей! Только вернется брат, только утра дождаться, Атхафанама молчать не станет ни минуты!

Но!

Только эта тощая потаскуха может родить наследников Ханису. Потому и взял ее на ложе. Ради славы и чести мужа стерпит Атхафанама позор, навлеченный на голову брата. Но не навсегда.

Пусть живет. Пусть носит, рожает. Эртхиа узнает все. Найдется ему жена, какая подобает сыну повелителя Хайра и царю-соправителю Аттана, да! Но потом, когда эта рыжая родит Ханису детей. Хотя бы двоих.

И оба они так и не заснули: Ханис, исполнивший свой долг, и царевна Атхафанама, волей Луны заточенная на женской половине юрты.

И только Ханнар уснула, по-детски прижав колени к животу, с мокрыми ресницами и мудрой улыбкой на мягких губах.

Эртхиа прокрался в юрту, за руку ведя Рутэ-та. Ханнар спала в смежной юрте, и он не хотел тревожить ее до утра. Успеется…

Нашел кремень, зажег светильник. Натащил ворох одеял, погладил по голове уведенную невесту, свою жену.

— Рутэ-та, снимай мокрое, ложись, грейся. Соберусь в дорогу, разбужу старшую жену, тогда представлю тебя.

— Да, Эртхиа-ото.

И, скинув безрукавку, потащила через голову тяжелое от холодной влаги платье. Эртхиа глядел на нее, глядел, да и отвернулся. Эта ночь днем обернулась, и не след теперь задерживаться на ночной половине, даже если стена, ее отделяющая, только в сердце.

Развернул свиток.

«Царевичу Эртхиа ан-Эртхабадру — царевич Акамие ан-Эртхабадр.

Брат!

Дозволил повелитель и поручил мне сообщить о милости дарованной и награде заслуженной…»

Пряди волос непривычно заслоняли кудрявые строчки мелкого базиликового письма. Эртхиа нетерпеливо заправил их за уши и продолжил чтение.

«Царь говорит: раз Судьба поставила тебя над Аттаном, тебе и отдадим Аттан, под твою руку, отделим от наших владений, ибо не всякое прибавление владений усиливает царство; а также принадлежащие нам племена рабов дарим тебе и твоим сыновьям во владение навеки с их юртами и кибитками, всем их скотом и добром…»

— О! О! — воскликнул Эртхиа. Перечитал невероятные слова и вновь застонал от ликующего возбуждения. — О! О!

Под одеялами завозилась Рутэ-та. Дела мужа касались ее, степнячки.

— Что, Эртхиа-ото, радостные ли вести?