Читаем без скачивания Золотой цветок - одолень - Владилен Машковцев

...Зоида Поганкина услаждалась теплом полыхающей печи и горячими блинами, что бросала ей с двух сковородок Мокриша. Вошка и Гунайка сидели в стороне на лавке. Они глотали слюнки и ждали, когда наполнится хозяйка.

— Осьмнадцатый блин жрет, — считал про себя Вошка.

У низколобого Гунайки сосало под ложечкой, на глазах блестели слезы. Но Зоида как бы не замечала голодных недорослей. Она обмакивала каждый блин в плюску с растопленным сливочным маслом, обсасывала его с хлюпаньем и сопеньем, кусала медленно. И держала она пальцами свернутый блин, аки зверушку. Рассматривала его с разных сторон, принюхивалась. Так повторялось почти ежедневно. Так Зоида утверждала свою власть над подопечными. Никто из ее питомцев не мог сесть за стол, пока не поест она, благодетельница и заступница тайная. Не подумайте, что властная хозяйка кормила сирот объедками. Нет, не жалела матушка хлеба, мяса и рыбы.

— Сваргань для дворян блинчики с икрой. Запеки осетрину в сметане. Поставь кувшин вина, — распорядилась Зоида.

Покровительница называла опекаемых отроков дворянами! Они величали ее болярыней! Она приучала недорослей своих пить вино, на что не решился бы даже Соломон. За такое голову могут отрубить. Но Поганкина не признавала казачьих порядков, ненавидела их.

— У казаков нет справедливости, — гундосила Зоида. — Вот сидит с нами сирота Вошка Белоносов. А кто сделал его сиротой? Казаки! Твоего отца, Вошка, убил веслом Илья Коровин. Сгубил человека за трех осетрят! Правильно я говорю?

— Знамо, — отвечал Вошка. — За трех пискарей!

— А ты, Гунайка, от кого пострадал? Твой батя толкнул шутя в снег Коровину Груньку. Ну, назвал он ее рыжей телкой... Велика ли беда? А Хорунжий отрубил голову твоему отцу! Вечно жить, Гунайка, тебе в уничижении и нищете. Твой отец хотел стать атаманом, а умер звонарем. И ты сдохнешь звонарем! В морской набег для разживы, как Ермошку, тебя не возьмут. В Москву не пригласят с посольством... Супротив наших врагов действовать потребно.

— А как, матушка-болярыня?

— Надобно чаще сочинять наветы, доносы, сеять раздор и зло. Я не думаю, что Илья Коровин умирал легко в бою после твоей писульки, Вошка. Мы наказали смертью Силантия Собакина, бо он отвернулся от нас. Богудаю Телегину я бросила в душу огнь мучений.

— Телегин вроде цветет, матушка-болярыня.

— Нет! Он без Аксиньи гнется. А плаху-то в подворотне, промежду прочим, я откинула, дабы свинья пролезла! Я скормила Гриньку борову!

— Господи! — перекрестился испуганно Вошка.

«Трусливое ничтожество, — подумала Зоида, глянув на него. — Как же с таким вершить дела? А надобно уничтожить Меркульева, Хорунжего, Скоблова, кузнеца Кузьму, Бориску, Ермошку, Дарью... Гунайка смелее Вошки. Он решил в следующий раз подпилить ободы крыльев у Ермошки перед прыжком с церкови. Подпилит, а надрезы заклеит полотном. И разобьется проклятый Ермошка! Но наветы Гунайка сочиняет глуповато. Вошка изощрен в доносах. Митяй Обжора богат силушкой, может убить кого-нибудь из-за угла. Умнее всех Мокриша. На вид простовата, а сообразительна. Кто же ей выбил зубы?»

— Жнаю, но не шкажу. Шама шогрешила. Шама штрадаю.

Недавно Мокриша по наущению Зоиды ходила в гости к Олеське Меркульевой. Стали там девчонки в прятки играть, в подпол залезли. Увидела Мокриша бочки. Пыталась подвинуть один бочонок, но не могла — тяжелый!

— Золото и серебро там! — похвасталась болтливая Олеська. И показала дочка атамана золотой кувшин с кольцами. Мокриша чуть было не стащила одно кольцо. Динар возле бочки подобрала все-таки, сунула за щеку.

— Молчи! Никому пока не говори! — приказала строго Зоида.

— Шамой штрашно! Никому не шкажу, матушка-болярыня.

Недели две не могла спать спокойно после этого самозванная болярыня. Надо же! Братец уходил искать утайную казну казацкого войска к Магнитной горе. А сокровище лежит в подвале у Меркульева. Хитер атаман. Пустил слушок, будто увозят золото куда-то далеко. На дуване недавно спросил Устин Усатый:

— Ходют слухи, будто есть в схороне утайная войсковая казна. Ответь, атаман, обчеству! Есть ли у нас таковая, пей мочу кобыл, казна?

— Клянусь вам, станичники: нет и не было на Яике утайной казны!

— Целуй крест в клятве, атаман!

— Целую! Клянусь! Мы ить решили присоединиться к Московии! К чему прятать казну? Разделили бы миром кровище, дабы у нас его не отняли. А за утайку вы бы с меня голову сняли. Да и царь бы не помиловал...

— И не помилует! — ликовала Зоида.

Она настрочила донос в сыскной приказ, хотела передать письмо в Москву с отцом Лаврентием.

— Прошу, передайте мою писульку дьяку сыскного приказу, — упала она в ноги священнику.

— Какому дьяку, Зоида?

— Не ведаю. Любому дьяку.

— Что у тебя в сказке?

— Гляньте, отец Лаврентий.

Протодиакон развернул бумагу, прочитал бегло, за один взгляд: «Утайную казну войска на Яике атаман Меркульев прячет в подвале своей хаты. Двенадцать бочек золотых, двадцать серебра. И кувшин красный с кольцами и серьгами, ожерельями и самоцветами. Доносит царю Московии раба божья Зоида Грибова. В награду просю обласкать меня дворянством».

— Не вижу ничего! Ни единой буковки! Глаза у меня слабые. Не могу прочитать. Да и не надобны мне ваши мирские жалобы. Возьми свою писульку обратно. И ковыляй с богом, Зоида!

Отец Лаврентий помнил наказ патриарха: не вмешиваться в суету жизни, не помогать даже царским дозорщикам. Зоиду он выпроводил из церкви с чувством неприязни.

— Ошибся я! Полагал, что второй дозорщик — полковник Скоблов. А оказалось — Зоида! Все правильно. Первый ее муж — Горбун — на Яике жил в третьем поколении, как и говорил Филарет. Он умер, но успел, видимо, передать дела своей жене. А с другой стороны, это может явиться хитростью Меркульева. Может, атаман подослал сию гнусную бабенку, дабы проверить меня... Если бы я взял донос, Меркульев бы вздернул меня на дыбу! Измучили бы и ночью опустили в прорубь! А сказали бы, что задрали волки! Мудр все-таки патриарх! Не надобно вмешиваться в суету!

Подозрение отца Лаврентия укрепилось тем, что в церковь вскоре после ухода Поганкиной вошел Меркульев.

— Завтра рано утром выедем. Дарья передала пимы, носки связала шерстяные. В сани я брошу тебе два больших тулупа.

— Спасибо! Добрая душа! Да будет уготовано ей место в раю!

— А Зоида, что здесь отиралась?

— Письмецо совала какое-то. Но я ведь плохо вижу. Ни одной буковки не разобрал. Да и ни к чему мне мирские поручения и просьбы...

— У ней родичи в Астрахани. Это она для них передавала писульку. Ничего. Увезет кто-нибудь другой, — успокоил Меркульев священника.

— Сейчас начнет бить, поволокет на дыбу, — похолодел Лаврентий.

— Пойдем ко мне в гости, поужинаем, — предложил атаман. — Выпьем!

— Нет, спасибо. Я сыт. Поужинал. Да и темно, вьюжно.

— Ничего, переночуешь у меня! — подал шубу Меркульев.

— Клянусь, атаман! Я не разобрал ни единой буковки! — рухнул на колени святой отец.

— Ба! Что с тобой, батюшка Лаврентий? Ты уже пьян?

— Малость выпимши. Я отосплюсь в храме. Я не пойду. Никуда.

— Ну, спи, — пожал плечами атаман. — Я заеду утром. Спокойной ночи!

Озадачена была поведением батюшки и Поганкина. Поп не блюдет интересы царя и патриарха. Надобно и на него подать донос.

Хомяк слепошарый! Даже читать не стал писульку. Выручил Зоиду купец Гурьев. Он внимательно выслушал доносительницу, взял письмо, спрятал его в ладанке.

— Завтра послы выедут с обозом. И поплывет мой донос в Москву престольную. Прочитает дьяк грамотку — возрадуется. Принесут мою писульку царю. И пожалует государь меня дворянством! — чавкала смачно Зоида, доедая блин.

В сенях кто-то зашумел, заскрипел половицами, опрокинул корчагу. Мокриша насторожилась, глянула вопросительно на Зоиду. А на сковородке дымился блин. Гунайка вытащил из-за пояса пистоль. Вошка открыл пинком кухонную дверь. В избу ворвалось морозное облако. Через порог шагнул Митяй Обжора. Он втащил волоком огромного мерзлого осетра. Митяй стряхнул снег с шапки на пол, сбросил зипун.

— Вот энто рыбина! Пуда четыре! — ахнул Вошка.

— Три таких же осетра я спрятал у себя в сарае, — отпыхивался Митяй.

— У кого спер? — повела плечом Зоида.

— У Хорунжего. Стайка у него дырявая. И кобеля нет во дворе.

— Садитесь ужинать. Выпейте по кружке вина.

— Спасибо, матушка-болярыня!

— Ешьте! Пейте, орлы мои!

Гунайка, Вошка и Митяй ели жадно и торопливо, хотя снеди было много. Зоида любила смотреть, как они рвут зубами мясо, глотают блины с икрой, набрасываются на хлеб, сало и осетрину. Егорка ел так же... За что же убил его Ермошка? Сынок ведь не знал, что гусляр-братец был дозорщиком. Почему Егорка побежал, начал отстреливаться?..

— Что там нового? — спросила Зоида, когда недоросли насытились, опьянели.

Митяй начал докладывать:

— У Емели Рябого персианка с дитем вместе замерзла в землянке. А он в шинке под столом спал, там тепло. У Гришки Злыдня все угорели, бабка, жена и дети.