Читаем без скачивания Санкция Айгер - Треваньян

Что касается Биде, то он сидел рядом с Джонатаном и осторожно трогал шишку над ухом. Внезапно он громко рассмеялся.

– Странно, да? После того как меня камень с опоры сбил, ничего не помню. Наверное, это было целое событие. Жаль, что я его проспал!

– Вот это настоящий спортсмен! – сказал Карл, сделав легкое ударение на третьем слове, чтобы подчеркнуть разницу в настроениях Биде и Джонатана. – Сейчас мы немножко отдохнем и соберемся с духом, а потом – вперед! Насколько я изучил этот маршрут, следующие четыреста метров будут просто детской игрой.

* * *

Каждый нерв в теле Бена устало ныл, измотанный душевным напряжением и физическим стрессом – он бессознательно старался помочь четверке, внутренне повторяя каждый их шаг, управляя их движением как бы телепатически. В глазах гудело от напряжения, мышцы лица застыли в гримасе озабоченности. Он нехотя похвалил Карла: когда водопад остался позади, тот стремительным и четким маршем повел группу вверх по девственной скале, мимо окошек Айгервандской станции, через длинную балку, забитую снегом и льдом, которая подвела их к мощному “бараньему лбу”, выпирающему из Полоски скального грунта на границе Первого и Второго Ледников. Чтобы подняться на этот отвесный лоб, потребовалось два часа отчаянных усилий. После двух безуспешных попыток Карл снял с себя рюкзак и атаковал лоб с таким акробатическим самозабвением, что удостоился аплодисментов на террасе отеля, когда наконец, взобрался на вершину. Этой краткой овации он, разумеется, услышать не мог. При страховке сверху остальные смогли залезть на лоб с относительной легкостью.

Следуя своему дневному распорядку, шапка айгерских облаков опустилась и скрыла альпинистов из виду на два послеполуденных часа. За это время Бен разогнул свою согбенную за телескопом спину и пообщался с назойливыми репортерами – в основном посредством рыка и односложных ругательств. Те Айгерские Пташки, надежды которых на получение удовольствия от созерцания оказались обманутыми, гневно протестовали, но администрация стойко отказывалась вернуть деньги, поясняя с неожиданно пробудившимся христианским смирением, что они не властны над деяниями Господа.

Двигаясь быстро, чтобы успеть пройти как можно больше до наступления сумерек, штурмовая группа поднималась сквозь туман по ледяному ущелью, соединявшему Второй Ледник с Третьим. Когда облака поднялись, Бен увидел, что они начали разбивать лагерь, безопасный, но не очень удобный, – так, по крайней мере, казалось снизу – чуть левей Утюга и ниже Привала Смерти. Уверенный, что на сегодня восхождение закончилось, Бен позволил себе прервать невидимую зрительную нить, соединяющую его с альпинистами. Он был доволен итогами первого дня. Они оставили под собой больше половины стены. Кое-кто в первый день забирался и повыше (более того, Вашак и Форстенлахнер поднялись по северной стене за один прием в течение восемнадцати часов при идеальных погодных условиях), но никому не удавалось добиться лучшего на нехоженом пути. Отсюда и выше они пойдут по классическому маршруту, и у Бена появилось побольше уверенности в возможном успехе – при условии, что сохранится погода.

Совершенно измочаленный и немного больной от кислого комка в желудке, Бен сложил ножки телескопа и устало двинулся к террасе. Он не ел с самого утра, хотя и подкрепился шестью бутылками немецкого пива. Oн не обращал внимания на Айгерских Пташек, которые все еще стояли, сгрудившись у телескопов. Но внимание Пташек постепенно отключалось от альпинистов, которые сегодня, похоже, ничем больше не рискуют, а стало быть, ничего завлекательного больше не покажут.

– Ну разве не прекрасно?! – захлебываясь от восторга, проговорила одна из старательно накрашенных пожилых женщин своему платному спутнику, который, во исполнение долга, сжал ей руку и направил свой итальянский профиль в указанном дамой направлении.

– Эти малюсенькие крупиночки облаков! – восторженно пела женщина. – Все такие розовые и золотистые в закатных лучах солнца! Ах, они очень-очень милы!

Бен посмотрел вверх и замер. Рябь облаков, похожих на пахту, быстро тянулась с юго-востока. Фен.

С яростным упорством обрушившись на несклонную к сотрудничеству швейцарскую телефонную службу, парализованный незнанием немецкого, Бен все-таки умудрился дозвониться до метеорологического центра. Он узнал, что фен вышел на Бернский Оберланд внезапно. Он продержится всю ночь, обрушит яростные бури на склоны Айгера, и под жутким прессом теплого воздуха растопится огромное количество снега и льда. Однако Бена заверили, что к полудню фен будет вытеснен устойчивым антициклоном, надвигающимся с севера. При этом вместе с антициклоном ожидается рекордное похолодание.

Бен положил трубку на рычаг и, ничего не видя перед собой, уставился на записи, сделанные для памяти на стене телефонной кабины.

Буря и таяние, а потом рекордный холод. Вся стена превратится в сплошной каток. Подъем будет невозможен. Спуск – крайне затруднителен, а если Траверс Хинтерштоссера будет забит льдом, также невозможен. Он подумал, знают ли альпинисты в своем утлом лагере, что приготовила для них айгерская погодка.

* * *

Два крошечных выступа в скале, обнаруженные ими, были не очень-то хороши для ночевки, но выше они решили не подниматься – до темноты оставалось полчаса и не хотелось рисковать остаться ночью вообще без убежища. Они устроились в том же порядке, в каком шли: Карл с Джонатаном заняли верхний выступ, а Андерль и Жан-Поль устроились на нижнем, который был чуточку пошире. Сколов снег ледорубами и вбив целую систему крючьев для развески снаряжения и самих себя, они устроились настолько уютно, насколько позволяла скаредная в этом отношении стена. К тому времени, как лагерь был разбит, первые, самые смелые звезды уже прорезали темнеющее небо. Ночь опускалась быстро – и небо усеялось яркими, холодными, равнодушными звездами. С северного склона, где находилась группа, ничто не предвещало фен, который несся на них с юго-востока.

Придав складной плитке относительную устойчивость, – точнее сказать, воткнув ее между собой и Жан-Полем, – Андерль чашку за чашкой варил тепловатый чай – вода закипала, не успев как следует нагреться. Все расположились достаточно близко друг от друга, и чашки можно было передавать из рук в руки. Они пили и молча блаженствовали. Хотя каждый и заставил себя проглотить несколько кусочков твердой пищи, клейкой и безвкусной в обезвоженных ртах, именно чай спасал от холода и утолял жажду. Плитка работала целый час, время от времени альпинисты чередовали чай с чашечкой-другой бульона.

Джонатан забрался в свой мешок на гагачьем пуху и обнаружил, что если он сейчас сможет заставить себя расслабиться, то тем самым сможет и сдержать лязг зубов. За исключением того времени, когда он действительно активно шел в гору, холод, который все они испытали после купания в ледяной воде, заставлял его постоянно дрожать, и на это впустую тратилась энергия и истощались нервы. Выступ был таким узким, что ему пришлось сесть верхом на рюкзак, чтобы, не прикладывая постоянных усилий, держаться на скале – да и то его положение было почти вертикальным. Он привязался к крюкам, вбитым позади, двумя отдельными веревками на тот случай, если Карл попытается перерезать веревку, пока он дремлет. Хотя Джонатан и предпринял эту разумную меру предосторожности, он считал себя в относительной безопасности. Те, кто были внизу, не могли легко добраться до него, а то, что он находился прямо над ними, означало, что если Карл сбросит его или обрежет обе веревки, он, падая, увлечет за собой двух остальных, а он сомневался, что Карл так уж хочет остаться на стене в одиночестве.

Если не считать собственной безопасности, больше всего Джонатана беспокоил Жан-Поль, предпринявший самые минимальные усилия для обустройства. Теперь он болтался, всем весом налегая на удерживающие его крючья, смотрел вниз, в темную долину, и с бессмысленным видом принимал протягиваемые ему чашки чая. Джонатан понял, что тут что-то весьма не так.

Веревка, которая соединяет двух людей на горе, – это нечто большее, чем вспомогательное средство, сделанное из нейлона. Это нечто органическое, передающее тончайшие сигналы о намерениях и самочувствии от одного человека к другому; это еще один орган осязания, психологическая нить, провод, по которому текут токи бессловесного общения. Рядом с собой Джонатан ощущал энергию и яростную решимость Карла, а снизу – бесцельные порывистые движения Жан-Поля – странные всплески маниакальной силы, чередующиеся с каким-то почти бессознательным ворочанием, передающим неуверенность и замешательство.

Когда наступление ночи, совпав с прекращением их физической активности, придало холоду особую пронизывающую силу, Андерль вывел Жан-Поля из прострации и помог ему забраться в спальный мешок. По заботливости, проявленной Андерлем, Джонатан понял, что и австриец тоже через веревку, соединяющую их нервные системы, почувствовал в Жан-Поле какую-то ненормальную рассредоточенность.