— А не со мной? — спросил Гарри.
— Тсс, — повторила она и поднесла руку к его губам. — Я была вашей сиделкой, Гарри, я долгие часы проводила у вашей постели, когда вы болели оспой. Вы этого не видели. Ах! Я молила бога о смерти, но случись так, я умерла бы в грехе. Страшно даже вспоминать об этой поре. Теперь все это прошло и осталось позади, и все уже прощено мне. Если я снова буду нужна вам, я приду, где бы вы ни были. А если когда-нибудь сердце ваше будет ранено, приходите ко мне, дорогой мой. Молчите! Дайте мне договорить. Вы никогда не любили меня, дорогой Генри… да, да, и сейчас не любите, и я благодарю бога за это. Я следила за вами и по тысяче признаков я знала, что это так! Помните, как вы радовались, уезжая в колледж? Это я настояла на вашем отъезде. Я рассказала это моему отцу, и мистеру Эттербери тоже, когда я беседовала с ним в Лондоне. И оба они дали мне отпущение грехов, оба, а ведь они святые люди, облеченные властью связывать и разлучать. И они простили меня, как простил и мой дорогой супруг, перед тем как уйти к ангелам на небо.
— Мне кажется, ангелы не все живут на небе, — сказал мистер Эсмонд. И подобно тому как брат прижимает к груди сестру, как мать припадает к сердцу сына, так на мгновение возлюбленная госпожа Эсмонда приблизилась и благословила его.
Глава VII
Уолкот встречает меня как желанного гостя
Когда они подошли к дому в Уолкоте, в окнах гостеприимно светились огни; в дубовой гостиной был накрыт стол к ужину; казалось, любовь и прощение ожидают вернувшегося блудного сына. Несколько слуг, старых знакомых Эсмонда, вышли встретить его на крыльцо; были там и старуха домоправительница и молодой Локвуд из Каслвуда, одетый в оранжевую с синим ливрею милорда. Когда они вошли в сени, миледи сжала руку Гарри. Глаза ее сияли неизъяснимой нежностью.
— Добро пожаловать, — сказала она и ничего не прибавила больше, только откинула со лба светлые локоны и черный капюшон. Нежная улыбка расцвела на ее зардевшемся лице; никогда еще она не казалась Гарри такой прекрасной. Радость, светившаяся в ее чертах, была лучше всякой красоты; она взяла за руку сына, ожидавшего ее в сенях; другой рукой она по-прежнему опиралась на руку Эсмонда.
— Добро пожаловать, Гарри! — подхватил молодой лорд. — Видишь, мы все собрались тут, чтобы сказать тебе это. Вот старушка Пинкот, взгляни, какой она стала красавицей. — И Пинкот, еще постаревшая и ничуть не более красивая, чем прежде, низко присела перед капитаном, как она назвала Эсмонда, сказав молодому лорду: "Уж полно вам".
— А вот Джек Локвуд. Из него выйдет отличный гренадер, и из меня тоже; мы оба запишемся к тебе в полк, кузен. Как только мне исполнится семнадцать, я поступаю в армию: каждый дворянин должен служить в армии. Э, посмотрите-ка, кто сюда идет! Хо-хо! — Он громко захохотал. — Сама госпожа Трикс, и с новою ленточкой на шее; я так и знал, что она повяжет новую ленту, как только услышит, что у нас нынче офицер в гостях.
Веселый этот разговор происходил в сенях уолкотского дома, откуда широкая лестница вела к открытой галерее, на которую выходили двери спален; и там, с восковой свечой в руке, озаренная ее пламенем, появилась госпожа Беатриса, блестя на свету шелком пунцовой ленты, обвивавшей самую стройную и белую шею в мире.
Эсмонд оставил ребенка, а нашел теперь женщину, ростом выше среднего и сверкающую такой красотой, что не мудрено, если в глазах его отразились восторг и изумление. Ее же глаза блестели так искристо и жарко, что, бывало, целые толпы устремлялись за ней, как бы влекомые непреодолимой силой; помню, в тот вечер, когда великий герцог впервые явился в театр, после победы при Рамильи, все головы были повернуты и взоры обращены не на него, а на нее (случилось так, что она вошла в эту самую минуту с противоположной стороны театра). Она была брюнетка; глаза, волосы, брови и ресницы у нее были темные; волосы вились пышными волнами и рассыпались по плечам; но лицо было ослепительной белизны, точно снег на солнце, и только щеки рдели румянцем, и еще ярче алели губы. Говорили, что рот и подбородок у нее чересчур полны и крупны; быть может, это и было бы недостатком в мраморной богине, но не в женщине, чей взор был огонь, чья улыбка была любовь, чей голос был сладчайшая музыка, чей облик пленял совершенством форм, здоровьем, решительностью, живостью, чья ножка ступала по земле легко и в то же время твердо и чьи движения, медленные ли, быстрые ли, всегда были исполнены совершенной грации; воздушная, как нимфа, надменная как королева, то кроткая, то повелительная, то насмешливая, в каждом своем движении она была неизменно прекрасна. Думая о ней, пишущий эти строки как будто молодеет, и несравненный образ ярко встает в его памяти.
Так, держа свечку перед собой и подхватив платье прелестно округленной рукою, она легко сбежала по ступеням, чтобы приветствовать Эсмонда.
— И красные чулки надела, и белые туфли! — воскликнул милорд, продолжая смеяться. — Вот как, сударыня. Да вы и в самом деле решили расставить сети господину офицеру. — Она меж тем приближалась, сияя улыбкой, обращенной к Эсмонду, который ничего больше не видел и не замечал, кроме ее глаз. Она подходила, слегка вытянув вперед шею, словно ждала, что он поцелует ее, как в те дни, когда она была ребенком.
— Нет, нет, — сказала она. — Я уж теперь слишком большая! Добро пожаловать, кузен Гарри! — И она грациозно присела перед ним, склонившись почти до земли, но при этом все смотрела на него своими блестящими глазами и улыбалась пленительной улыбкой. Казалось, все ее существо струило любовь. Гарри, не сводивший с нее очарованного взгляда, похож был на первого влюбленного, каким его описывает Мильтон.
— N'est ce pas? [50] — вполголоса произнесла своим нежным голосом миледи, все еще не выпускавшая его руки,
Эсмонд вздрогнул, обернулся и густо покраснел, встретив ясный взор своей госпожи. Он совсем позабыл о ней в своем восхищении перед filia pulcrior.
— Правую ногу вперед, носок наружу, так; теперь приседаем пониже и показываем наши красные чулки. Они с серебряными стрелками, Гарри. Это подарок вдовствующей виконтессы. Трикс нарочно бегала надеть их, — не унимался милорд.
— Тсс, глупый мальчишка! — сказала мисс, поцелуями заставляя брата замолчать; потом ей непременно понадобилось расцеловать и маменьку, причем из-за плеча последней она все время поглядывала на Гарри. И хоть его она целовать не стала, но протянула ему обе руки, а потом обеими руками сжала его руку и сказала: — Ах, Гарри, мы так рады, так рады вам!
— А на ужин вальдшнепы! — вскричал милорд. — Ура! Уж очень постная была проповедь.
— А сегодня двадцать девятое декабря, и наш Гарри воротился домой.
— Ура, старушка Пинкот! — снова вскричал милорд. У моей дорогой госпожи губы сложились так, как будто на них дрожали слова молитвы. Она пожелала, чтобы Гарри повел к столу Беатрису, сама же пошла с молодым виконтом; явился к ужину и Том Тэшер, чье общество не доставило никакого удовольствия, по крайней мере, четверым из пяти участников трапезы. Впрочем, он удалился, как только подали сладкое, и тогда, усевшись перед камином, в котором весело потрескивал огонь, попивая вино, которое подливала ему то миледи, то, мило краснея, Беатриса, Гарри повел рассказ о приключениях своей походной жизни, и так прошел этот прекраснейший вечер. Наутро он встал много позднее солнца — столь крепок, сладок и освежителен былого сон. Когда он проснулся, ему показалось, будто покой его всю ночь охраняли ангелы. Быть может, и в самом деле кто-то, подобный ангелам чистотой и любовью, благословлял его в своих молитвах.
Утром, как то было заведено в доме, немногочисленные домочадцы собрались вместе, и капеллан прочитал молитву. Эсмонд заметил, что госпожа Беатриса не слишком прилежно внимает поучениям Тэшера; глаза ее все время блуждали по сторонам; по крайней мере, когда бы он ни поднял голову, он непременно встречался с ней взглядом. Пожалуй, он и сам слушал его преподобие без особого рвения. "Вот это могла быть моя жизнь, — думал он. Это мог быть мой удел, отныне и до преклонных лет. Что же, разве не приятный удел жить подле самых своих дорогих друзей и никогда не разлучаться с ними? Покуда… покуда не явится суженый, который уведет с собой прелестную Беатрису", — и лучшая часть проповеди Тома, быть может, являвшая истинный образец учености и красноречия, безнадежно пропала для бедного Гарри, в воображении которого этот призрак суженого заслонил все, в том числе и самого проповедника.
Во время молитвы Беатриса стояла на коленях чуть впереди Гарри Эсмонда. Красные чулки на этот раз заменены были серыми, а туфли были черные, но от этого ее ножки не казались менее хорошенькими. Все розы весны не могли бы поспорить со свежестью ее щек; что же до глаз, то, по мнению Эсмонда, ничто не могло бы сравниться с их лучезарным блеском. Миледи виконтесса казалась утомленной, как бы после бессонной ночи, и лицо ее было бледно.
