– Собственно говоря, чернокожие не являются настоящими людьми. В любом случае они не такие, как мы. Говорят, что они скорее являются животными. Уже потому, что выглядят так. И они не понимают, что им говорят.
Рассуждения такого рода продолжались еще некоторое время. Элизабет едва сдерживалась и хотела уже резко оборвать речи своей свекрови, но тут ее взгляд упал на одного чернокожего, который не сидел на корточках в загоне, а стоял в стороне и чего-то ждал. На вид ему было лет около двадцати. Он был огромного, приблизительно семи футов, роста. В отличие от жалких изможденных фигур в загоне он был мускулистым. На его щеках виднелся целый ряд равномерных и давно уже заживших рубцов, как будто эти порезы нанесли ему специально. Он наблюдал за происходящим с нарочито спокойным видом, но, если присмотреться повнимательнее, можно было увидеть в его взоре пылающий огонь.
– Кто это? – спросила Элизабет свекровь, потому что только сейчас ей бросилось в глаза, что этот человек держал под уздцы белого в яблоках коня Гарольда. Марта взглянула туда, куда смотрела Элизабет:
– О, про него, как мне кажется, я тебе уже рассказывала. Это Акин.
Акин неподвижным взглядом смотрел на жалких чернокожих невольников. Они молча сидели на корточках под палящим солнцем, втянув головы в плечи и прикрыв свои голые тела чем попало. Никто из них не решался сказать ни слова, а большинство из страха перед побоями даже не решалось поднять глаза. Для белых людей они действительно были почти животными, и, как животных, их теперь продавали одного за другим.
Часть зрителей уже удалилась. Было слишком жарко, чтобы долго стоять на солнце, которое постепенно достигло зенита. Белая хозяйка ушла, как и молодые женщины, а также голландский капитан. Остался лишь один хозяин, который в позе повелителя стоял внутри загона и отдавал приказы.
А в этом деле хозяин был мастером. Он всегда сохранял за собой последнее слово, если речь шла о чернокожем рабе, которого он хотел купить. Все рабы были молодыми, высокими, с крепкими фигурами. Конечно, сейчас, после плавания, они были исхудавшими и слабыми, однако это вскоре изменится, как это было и с Акином. Пять лет назад, когда его привезли сюда, у него едва хватило сил заползти в загон, однако хозяин с первого взгляда определил, что парень от природы наделен прекрасными данными, и купил его на аукционе. Причем за такую сумму, которую он еще никогда прежде не выкладывал ни за одного из рабов, и почти столько же, сколько мастер Норингэм из Саммер-Хилла заплатил за своего однорукого негра, чье умение в приготовлении сахара считалось непревзойденным. На острове говорили, что он стоит столько же золота, сколько весит сам. Акин безучастно наблюдал за чернокожими, которых согнали в угол загона. Их было около дюжины. Это была новая собственность господина. Что ж, им могло повезти и меньше. Правда, ударов будет перепадать достаточно, надсмотрщик был жестоким и беспощадным, да и сам хозяин проявлял не меньше жестокости. Он любил лично пускать в ход плеть, причем с редким вдохновением, равного которому надо было еще поискать. Но в отличие от надсмотрщика, который получал удовольствие, избивая кого-нибудь, хозяин делал это только из внутренней потребности наказать кого-либо. Малейшая ошибка неизбежно влекла за собой удары плетью. Достаточно было даже нечаянно опрокинутого горшка, не говоря уже о таких обычных проступках, как лень и непослушание, воровство и драки, вплоть до попытки побега. Хотя до сих пор лишь один раб попытался сбежать, а потом умер от побоев, потому что в качестве наказания ему назначили сто ударов плетью. Всех остальных рабов заставили смотреть на эту казнь. Хозяин лично сек раба плетью, от первого до последнего удара, причем его силы не иссякли до самого конца, хотя ладонь была в кровь истерта жесткой рукояткой плети и пот ручьями стекал со лба. Негр, потеряв сознание, уже давно лежал, как изодранный тюк, в пыли, а хозяин все хлестал и хлестал его не переставая. Вот таким он был, Гарольд Данмор.
Зато, как было известно Акину, он не делал других вещей, которые иные хозяева плантаций проделывали со своими рабами постоянно. Он не спал с черными женщинами и запретил делать это надзирателю и своему сыну. Перед нынешним надзирателем на плантации был другой, который нарушил этот запрет. Хозяин застукал его с черной рабыней и на месте застрелил обоих, заявив, что не потерпит черно-белых ублюдков в поместье Рейнбоу-Фоллз. Он совершил это в присутствии своего сына Роберта. И с тех пор тот ни разу даже не пытался прикоснуться и овладеть чернокожей девушкой.
И еще одно отличало этого хозяина от других плантаторов – он не заставлял своих рабов помирать с голоду, они всегда получали достаточно еды. Жратва, правда, была однообразной и состояла главным образом из маниока, бобов, маиса и бататов, зато этого всегда было много. Время от времени рабы получали манго, папайю, финики и кокосовые орехи, а также рыбу, крабов и мясо черепах, конечно, не особенно часто, но как раз достаточно, чтобы сохранять силы. Все рабы в поместье Рейнбоу-Фоллз питались неплохо. Хозяин не хотел, чтобы кто-нибудь из них из-за недостатка еды стал слишком слабым и по этой причине во время работы рубил бы меньше сахарного тростника. По той же самой причине он всегда заботился о том, чтобы после наказания плетью раны невольника были обязательно обработаны.
Хозяин часто подчеркивал, что на всем острове у него меньше потерь среди рабов, чем у кого бы то ни было.
За одним исключением: Уильям Норингэм на протяжении года потерял еще меньше рабов. Однако же и урожай у Норингэмов был поменьше, поскольку их рабы не так сильно боялись наказания и меньше напрягались, работая на плантации. Многие невольники предпочли бы, чтобы их хозяином был Норингэм, потому что у него не только было достаточно еды, но и почти не бывало наказаний.
Но Акин ни за что не поменялся бы местом ни с одним из рабов плантации Саммер-Хилл. Он хотел быть там, где гнев в его сердце и теле легче всего мог найти себе пищу, чтобы в день свободы совершить то, что предрек ему оракул. Так пророчествовал Абасс, потому что он был бабалаво. Свой меч Акин посвятит Огоуну, повелителю огня, железа, крови и войны, и тогда в день свободы этот меч выпьет целое море крови.
19
Дункан сидел в задней комнате «Дома Клер», откинувшись на спинку стула и положив ноги на грубо сколоченный стол. Погрузившись в свои мысли, он держал перед собой кружку рома.
Низенький стул был неудобным даже при нормальном положении тела, и Дункан подумал о том, что он зря явился сюда. Зачем он вообще так рано вышел на берег, вместо того чтобы уютно качаться в своем гамаке на «Элизе» до самого захода солнца или лежать в алькове? Воздух был душным и таким жарким, что в какой-то момент ему захотелось пойти к морю и охладиться, однако уже одна необходимость идти на побережье и раздеваться показалась ему слишком утомительной.
