Собеседник хмыкнул, сохраняя мрачное выражение лица.
— Я не обязан сообщать, но пожалуйста. Задержание по подозрению в убийстве. В убийстве из убийств, в убийстве полисмена. При попытке ограбления на Фаррагат-стрит. Память слабая?
За убийство!
Он мысленно повторил это. Даже не испугался. Бессмыслица. Это к нему не относится. Явная ошибка! Самое паршивое, что теперь сон откладывается не на час и не на два. А он так устал!
Изо рта Гэри Северна совершенно неожиданно для него самого вырвалось:
— Можно мне хотя бы оставить газету… Там моя жена, я хотел бы предупредить ее, что задержусь.
— Хорошо, — кивнул детектив. — Я поднимусь с вами. Сообщите жене и оставьте газету.
Жизнь повисла на волоске, и что человека волнует?
«Можно мне хотя бы оставить газету?»
На стене обычная для кабинета глазного врача таблица, увенчанная буквами-гигантами. Книзу буквы мельчают и завершаются почти неразличимыми значками-букашками. Собравшиеся детективы, убивая время в ожидании, упражняются на ней. Большинство запинаются на четвертой строке снизу. Нормальное зрение. Один разобрал почти все буквы в третьей снизу строке. Рекордсмен.
Дверь напротив раскрылась, вошла мадам Новак. При ней спицы, клубки и вязание.
— Присядьте, пожалуйста. Мы проверим ваше зрение.
Миссис Новак пожала плечами.
— Очки выпишете?
— Какую строку можете прочесть?
— Любую.
— И самую нижнюю?
Снова миссис Новак пожала плечами.
— А кто не сможет?
— Девять из десяти не смогут, — бормочет один из детективов соседу.
Мадам Новак тарабанит, как скороговорку:
— P, t, Ь, k, j, h, i, y, q, a.
Кто-то в дальнем конце комнаты присвистнул.
— Бабка-телескоп!
— Дальнозоркость, — констатирует другой.
— Это еще неизвестно, — сварливо огрызается мадам Новак, механически шевеля спицами. — Давайте только побыстрее, если можно, господа. Я тут с вами прохлаждаюсь, а дело стоит.
Вводят Гэри Северна. Под охраной. Он теперь все время под охраной.
Все происходит очень быстро. Смерть не любит медлить.
Мадам Новак поднимает взор. Фиксирует введенного. Кивает.
— Он. Он убегал. Как выстрелили, так сразу и побежал.
Гэри Северн молчит.
Молчит и Эрик Роджерс, один из детективов.
Следующий очевидец — мистер Сторм, по профессии бухгалтер-экономист. Мистер Сторм работает с числами. Человек он добросовестный. Различает вторую строку снизу лучше всех присутствующих, хотя до миссис Новак ему далеко. На нем, однако, очки. Очки украшали его нос и в момент, когда убегающий убийца смел его с тротуара, да еще и выстрелил в него, чудом промахнувшись. Мистер Сторм быстро соображает. В тот весьма существенный момент он четко осознавал, что следует замереть, притвориться мертвым, чтобы не спровоцировать второй выстрел, менее для него удачный.
— Вы понимаете важность вашего показания?
— Прекрасно понимаю. И поэтому опасаюсь ошибиться. Не могу заявить, что на сто процентов уверен. Я бы сказал, что уверен на 75 %. И на 25 % сомневаюсь.
— Видите ли, мистер Сторм, мы такой ответ не можем принять. Вы или уверены, или не уверены. Уверенность не знает процентов. Или сто процентов, или ноль. Отвлекитесь от эмоций. Забудьте, что перед вами человек. Вы бухгалтер. Перед вами колонка цифр. Правильный ответ один. Да или нет. Повторим попытку.
Снова ввели Гэри.
Сторм повысил процент.
— 90 %,— шепнул он стоящему рядом лейтенанту. — И все же…
— ДА иди НЕТ!
— Я не могу сказать «нет», если я на девяносто процентов уверен. Но…
— ДА или НЕТ!
Медленно и тихо, с колебаниями:
— Да.
Гэри Северн не издал ни звука. Какой прок говорить, если тебя не слушают?
Детектив Роджерс видел и слышал то же, что и все присутствующие. Поводов для высказываний у него не было.
Продавец газет Майк Москони неудобно скрючился на стуле и беспокойно вертел в руках шляпу, отвечая полицейским.
— Нет, имени его не знаю и дома не знаю, где живет, направление только. Но с виду-то всегда отличу. И он правду говорит. Он всегда у меня газету берет. За весь год раз-другой пропустил, не больше.
— Но раз-другой пропустил! — настаивал лейтенант. — Меня интересует двадцать второе июня.
Газетчик даже выпрямился на стуле.
— Ну откуда ж мне знать-то. Я там каждый божий день, господа, но точно число сказать… Вот разве погоду мне скажете в этот день!
— Погоду на двадцать второе июня! — приказал лейтенант.
Прибыли данные о метеоусловиях.
— Ясная, тихая погода. Температура…
— Тогда, как Бог свят, господин хороший, купил он у меня газету в тот вечер. А не было его, когда…
Но это лейтенанта уже не интересует.
— Сколько у него уходило времени на покупку газеты? — надавил лейтенант на другой пункт.
— Ну, долгое ль дело, газету купить? Сунул три цента, экземпляр в руку, разве если сдачу получить… да и был таков.
— Вот еще что вы нам не сказали. В какое время точно покупал он газету? В то же самое каждый вечер или в разное?
Об этом Майку Москони не нужно долго размышлять.
— Всегда в одно и то же время. Каждый день. Он всегда берет ночной выпуск «Герадьд-Таймс», а она прибывает без четверти полночь. И он это точно знает.
— И двадцать второго июня?
— В любой день, все равно какой. Каждый день между половиной и без четверти двенадцать.
— Вы свободны, мистер Москони.
Москони вышел. Лейтенант повернулся к Северну.
— Убийство произошло в десять. Что это за алиби?
— Другого у меня нет, — глухо ответил Северн.
Уильям Гейтс вовсе не выглядел преступником. Внешность типичного преступника существует лишь в воображении широкой публики. Ну как мог оказаться уголовником неуклюжий, добродушный с виду здоровяк, медлительный в движениях и в соображении?
— Вы от меня чего ждете? Скажу я: «Нет, это не он», — значит, я там шуровал, только с кем-то другим. А если я скажу: «Да, тот самый», — значит то же самое, опять же я там отметился. Не-е, мне мистер Страсбургер все растолковал про ваши уловки. Вы еще спросите, перестал ли я жену колотить. — Он ухмыльнулся. — Все, что я скажу, это что меня там на дух не было. И откуда мне знать, тот это парень или не тот. Перво-наперво я сам не тот парень. — Для убедительности Гейтс стукнул себя кулаком в грудь. — Сначала первого парня найдите, а потом про второго толкуйте.
Он еще раз мило улыбнулся. Чуть заметно.
— А вот еще скажу я вам, и сейчас, и потом повторю, как на духу, что я этого парня за всю жизнь в глаза не видел.
Лейтенант тоже мило улыбнулся.
— И вас на Фаррагат-стрит в тот вечер не было? И к убийству сержанта О'Нейла вы отношения не имеете?
— Правда ваша, начальник. Золотые слова, — безо всяких улыбочек кивнул Гейтс.
Уильям Гейтс медленно поднялся на ноги. Спокойно, уверенно, как обычно. Обтер ладони о штаны, как будто собирался кому-то пожать руку. Последнее рукопожатие — со смертью.
Не особенно-то он ее боялся. И не потому, что храбрец. Фантазии не хватало. Если поразмыслить, то всей жизни у него остается не больше десяти минут. Но Гейтс жил текущим моментом, и так далеко вперед не заглядывал. Не мог представить себе смерть, а потому и не психовал попусту, как иные на его месте.
Но что-то его все же заботило. По наморщенному лбу сразу видно.
— Вы готовы, сын мой?
— Готов.
— Обопритесь на меня.
— Не надо, отец. Ноги держат. Тут близко, осилю.
Он вовсе не шутил.
Вышли из камеры смертников.
— Слышь, отец, тот парень, Северн, — торопливо забормотал вдруг Гейтс, — он за мной через пять минут. Я-то ладно, я за дело. Я чего не признавался — думал, отсрочка или помилование выйдет… Я О'Нейла порешил. Но второй парень, мой подручный, это никакой не Северн. Слышь, отец? Второй парень — Донни Блейк. А Северна этого я в жизни не видал, пока не влип. За ради Бога-душу-матери, скажи им, отец, извини, что ругаюсь. Пять минут еще осталось.
— Почему же ты так долго медлил, сын мой?
— Я ж говорю, помилование… И я сказал надзирателю. Похоже, он мне поверил, да кто он для них, для начальства-то… Скажи им, отец! Тебя послушают. Ты мне веришь. Мертвые не врут!
Голос его зазвучал громче.
— Скажи, чтобы не трогали того парня! Не было его там, не было!
И священник впервые в жизни услышал самую странную последнюю просьбу от осужденного на пути к месту казни.
— Отец, не ходи дальше со мной. Не трать времени, беги, скажи им!
— Молись, сын мой. Молись за себя.
— Отец, мне тебя не надо! Иди, иди, сними груз с сердца! Не дай им зазря убить парня!
Что-то холодное коснулось его темени. Священник медленно убрал руку, отступил в жизнь.
