из засады, из кустов последней решающей силой выпер медведь.
На зверя и натурального огня в кадиле не хватило у отца Мирона, и запала душевного.
Старческой трусцой отступил он от клыков под крепость храмовой стены, и слышно было, как заложил кляп изнутри.
Оставил паству во власти шутов.
…Здесь, в Сулгаре, для притирки испробовали скоморохи на публике «штуку» с козой и козлом.
Накричали похабов под гуделки и бубны.
Фома с Ерёмой договорили своё в продолжение начатого у церкви. Теперь до самого Важского городка – ни единой деревни. Ни крошки подношения.
Однако и в торбах у смехачей теперь тоже мышь-то не повесится. Набрано хлебов за труды предостаточно.
Утянулись в лес, уволокли за собой веселье.
12
Падуга била по коленям. На загорбке моталась котомка с едой. Из-под этой поклажи Петрун-горбун снизу, левым зраком, взглядывал на статного Обуха. Швыркал носом, бубнил что-то в лад начальнику, который хотя и выделил его за талант, удостоил приближением и беседой, но разбирать бурчание не удосуживался.
Всё в том же коротком бабьем сарафане, белотел и бесстыден, широко шагал Обух, выпятив грудь и гордо откинув голову.
Осанка выдавала родовитого.
Это среди скоморошьего племени слыл он за Обуха, а по церковной-то метрике значился как Ушатый Замятий Иванович, сын псковского боярина.
Привёл Господь избежать его батюшке последних ударов секиры издыхающего тирана. Лишь сослали семейство опричь на Вагу.
Захирели псковские свободолюбцы в необжитом краю. За сохой пришлось самим ходить боярам. Перебиваться с хлеба на воду. Братья смирились, а младший, Замятка этот, дерзнул вырваться из нищеты и низости.
Атаманская натура, бойкий язык притягивали к нему отчаянных. Мог бы он по своему замаху и на Большую дорогу людей вывести, да смешливость нрава удержала, плясовитость и дурашливость. Тоже шайка вокруг него образовалась, но, слава Богу, не татинная, а лишь глумливая.
Парнем начинал он в родной Судроме со Святочных игрищ. Изумлял сельчан, обрядившись щукой – рогожный куль обливал водой на морозе, – такой осклизлый, блестящий и вваливался в избы. Песни отпевом (вопрос-ответ) девки у него играли, сидя в два ряда – на скамье и на доске под потолком. Первым во всей округе он и кафтан обрезал выше колен (до сраму).
И званье «коренного парня» получил за то, что, которая девка от него рожала, та, как по мановению уды Господней, всегда счастливо выходила замуж под приговор: чей бы бык не топтал, а телёночек наш.[99]
Уже на первом проходе по Важской земле с ватагой бесчинников отважно выдвинулся Замятка в заводилы – молодостью своей, умом и неуёмностью. Если уставшие за день потешники из его ватаги шли в шинок, или клопа давили на постоялом дворе, то Обух тёрся среди торгового люда, захаживал к властям в съезжую и для уплаты гудошного тягла, и для упреждения бесчестия (гонений и побоев).
Но более всего – непомерного любопытства ради.
Таким образом проник Обух в торговые хитрости своего времени, вознёсся законником выше какого-либо там приказного дьяка.
С его умом как раз бы в подьячие и дальше ступень за ступенью. А он, помня унижение отца, службой царёвой брезговал.
В народе, однако, в кабаке ли, на торгу усаживался на чурбак вездесущим и, взяв в руки шутейные скипетр с державою, жаловал «подданных» своим вниманием. Вовсе не шутя разрешал тяжбы, указывал ходы в чащобе лукавой законности.
13
…Деревню одурачить что сено в валок скатать – деревня одним лишь пришествием чародеев захватывается в полон.
Городок скоморошинами растрясти что лежалый зарод зимой вилами растащить.
Упарились гудошники на проходе от ворот Важского селища через гущу ярмарки. Даже медведь на задках кружечного двора с устатку сразу пал наземь, словно загнанная лошадь. Коза над ним встала – зацепи клыком, вот тебе и живая кровь. Но у косолапого сил не оставалось на битву. К тому же с кованым намордником много не повоюешь.
На высокий кол водрузили потешники заплатанный шатёр, и табором развалились вокруг.
Онучи сушили. Кто-то начерпал воды из колодца. Мочили сухари, задрёмывали. А иной гашник разворачивал, считал медь на ладони в предвкушении чарки водки…
Горбун в землю глядел, подсмаркивался, дёргал плечами и бурчал под нос:
– По гвоздям пропастям, чтоб ни ночи ни дня… Кобыла в мыле по зыбям мечись… На свисток отзовись…
И трижды сплёвывал.
Перебил его голосок Тимохи:
– Дядя, а можно я с болванами поиграю?
Раешника от этого детского «дядя», почти «тятя», передёрнуло и словно бы в землю воткнуло.
Просипел он снизу из-под горба с напускной грубостью:
– Гляди, чтобы носов не отколоть…
14
Обух вихрем налетел, и не один.
Рядом с ним, голенастым, путался в полах кафтана кривоногий усадистый Надея Каркавый, торговец селёдками из Холмогор.
Купец подрядил скомороха, чтобы опорочить спорователя (конкурента) с Белого озера – снетком торговал белозерец от монастыря, беспошлинно, потому перебивал цену, вводил холмогорца в разор.
Заговорщики скрылись в шатре.
Через некоторое время полог откинулся и Обух позвал:
– Давай к нам, Авдеич!
Горбун вошёл.
Посреди шатра на куске дерюги лоснились мясистые рыбины. Пенилось пиво в братыни.
Обух уселся на пятках, словно племенной вождь. Боком, на локоть, лёг Надея Каркавый.
Горбун, чтя главенство, поместился чуть поодаль – сиднем, грибом-моховиком, вытянув вперед непомерно длинные ноги в огромных лаптях.
Беседу вёл Обух.
Допрашивал холмогорца, что за рыба у белозёрца – снеток. На вид и на вкус. Где вражеский обоз стоит.
Много ли монахов в монастыре.
Числится ли белозерец этот в «рыбной сотне» или самозванно вторгся в закон.
На чьей стороне приказные дьяки. Сколько мзды оставлено на воеводском дворе. Сам-один белозерец дело ведёт или в посредниках у англичан.
В эти времена Торговые приказы крупных российских городов были завалены челобитными русских купцов.
Жаловались, что англичане их «от своих промыслов отбили», и они «оскудели и велико одолжали».
Просили «урезонить» заморских торговцев.
Царь долго не поддавался на уговоры.
Лишь в 1649 году вышло высочайшее повеление о запрете английской торговли по той причине, что англичане в этот год «государя своего Карлуса убили до смерти».(Имеется в виду революция Кромвеля.)
15
Мало-помалу и горбун на «военном совете» стал подавать свой голос. Сначала невнятной уркотнёй. А потом и складно.
– Селёдка-красотка. Снеток-свистунок…
Так и пошли вперемешку дельные разговоры с басенными.
И с каждым шутливым присловием горбуна всё бодрее глядел Надея Каркавый. Всё чаще подливал пива в корец баюна. Подымался в нём дух от едких насмешек над соперником.
Уговорились завтра сойтись на торговой площади.
…От двух селёдок
