Аврора снова уселась, и теперь они молчали вместе. Паскаль стал было подумывать, не застонать ли ему, не позвать ли сиделку, не принять ли таблетку, или же просто продолжать лежать с закрытыми глазами. Однако ничего этого он не сделал.
Авроре вскоре надоела эта — как она считала — глупая тишина.
— Ай да Паскаль, ну ты и прохиндей! — сказала она нежно. — Десять минут назад ты тут щебетал со своей юной подружкой, а своей старой подруге до сих пор не сказал ни единого слова! Это что — я больше не нужна? Именно тогда, когда я надеялась быть нужной?
— Нужна! — воскликнул Паскаль, которого обнадежил ее мягкий голос. — Когда со мной произошла эта авария, я надеялся помочь спасти тебя! Я проскочил сигнал «Стоп».
— Возможно, ты его проскочил, а не перепроскочил, если только ты не хотел сказать, что подскочил к нему и протаранил его? — сказала Аврора. — Ты — не актер, и не нужно стараться каламбурить в стиле Питера Селлерса по той лишь причине, что я застукала тебя с мадемуазель. Ты прекрасно говоришь по-английски, так вот так и продолжай, иначе я удалюсь отсюда и ты меня никогда больше не увидишь.
— Я забыл, что там был знак «Стоп», вот в чем беда, — продолжил Паскаль. — Я забыл о нем и налетел на трейлер. А было это все из-за того, что меня перепугало твое похищение.
— Ты подумал, что меня похитили?
— Ну да. Мафия, — промолвил Паскаль неуверенно, осознавая, что по трезвом размышлении и при свете дня его теория похищения Авроры могла показаться несколько дурацкой.
— Ах, мафия! На самом деле, в день, о котором идет речь, мне просто довелось задержаться у моего молодого хахаля несколько дольше обычного.
— О… — Паскаль вспомнил, что происходило немного раньше в тот день. По крайней мере, он с определенной долей уверенности мог считать, что именно об этом дне шла речь. Ведь тогда у них было все, и не один, а два раза, в его квартире, на новых темно-зеленых простынях.
— Что? — переспросил он, решив, что чего-то не понял или же, может быть, перепутал день. Если день, о котором они говорили, был тем самым днем, когда они дважды отдались друг другу, что за ерунду несет Аврора? В такой день ей оставалось только вернуться домой.
— Тебе нужно было сразу же ехать домой, — сказал Паскаль, чувствуя легкое смущение, но вместе с тем и негодуя.
— Ну-ну. Мы с тобой состоим в довольно свободной связи конфедеративного характера, и не тебе указывать мне, что я должна делать. Если ты, в твоем возрасте, можешь завести себе худенькую мадемуазель, у меня нет оснований считать, что я не могу обеспечить себе общество крепкого, молодого мсье.
— Но… — пролепетал Паскаль и сразу же умолк. Он чувствовал, как в нем закипает негодование, хотя именно этого врачи советовали ему избегать. Ему настоятельно советовали сохранять спокойствие, но как тут его сохранить, когда рядом сидит Аврора, хвастаясь силой своего молодого любовника? Принимая во внимание то, что он, спасая ее от мафии, пожертвовал своим здоровьем, она могла бы такого не говорить.
— А зачем он тебе нужен? — спросил он, предпринимая благородную и, как ему казалось, даже сверхблагородную попытку быть разумным. — Ведь у тебя есть я!
— Да, но ведь у тебя есть мадемуазель… как бишь ее зовут? — спросила Аврора.
— Соланж, — автоматически отозвался Паскаль.
— Ах, Соланж! А моего юношу — Сэм. Не сказать, что имена рифмуются, но хоть начинаются с одной и той же буквы.
— Сэм! Ну, это уж слишком! — повысил голос Паскаль. — Сколько же ему лет?
— Уже почти восемнадцать.
— Восемнадцать! — Паскаль чуть не рычал. — Ты ложишься со мной, а потом мчишься еще куда-то и ложишься с восемнадцатилетним? Как это мерзко!
— Но почему, дорогой? — удивилась Аврора. — Ты же знаешь, как я люблю науку, а если верить ученым, юноши достигают пика созревания как раз к восемнадцатилетнему возрасту. Я не понимаю, что ты тут находишь мерзкого, если я хочу помочь Сэму насладиться совершенно естественным пиком.
— Ты — чудовище, ты сокрушила меня, а я-то думал, что мы любим друг друга! — выпалил Паскаль, не переводя дыхания.
— А кто сказал, что это не так? — поинтересовалась Аврора. — И успокойся, пока мы обсуждаем это, иначе удар тебе обеспечен. В сущности, я не удивилась бы, поскольку ты заслужил удара, но я только не хочу, чтобы меня обвинили в этом.
— Тебя следует винить во всем! — настаивал Паскаль. Он понимал, что нужно было бы успокоиться, а вместо этого закипал все сильнее.
— Так что, мне теперь соперничать с восемнадцатилеткой! — сказал он в полный голос. — Неважная новость в моем возрасте.
— Так ведь, Паскаль, это же — Америка! У нас в Америке все считают, что конкуренция хороша в любом возрасте. Это заставляет каждого трудиться еще упорней и добиваться поставленной цели.
— Жаль, что я не задушил тебя! Вот ты сидишь и выматываешь мне душу, а я ведь болен. Мне казалось, что тебе свойственна доброта, но доброты в тебе нет. Тебе просто нравится мучить меня. Ты что, не видишь, что я болен? — добавил он, словно вдогонку тому, что сказал, но уже крича в полный голос.
— Напротив, я даже слышу, что ты не слишком-то болен. Да и все на этаже уже слышат это. Угомонись, не то я уйду.
Паскаль вдруг обнаружил, что вместе с этим воплем, которым он попытался объяснить Авроре, как тяжело он был болен, исчезли остатки его гнева, а после исчезновения гнева возникла полная безнадежность. Наверное, Аврора никогда больше не приедет к нему в квартиру пообедать и улечься рядом на темно-зеленые простыни. Зачем ей это теперь, раз у нее есть с кем лечь — с этим восемнадцатилетним парнем, у которого, наверное, пенис не был изогнут?
Он подумал, что во всем виноват этот знак «Стоп». Если бы он не проехал его и не врезался в трейлер, он не оказался бы в больнице. Аврора не пришла бы его навестить и не застукала бы его с Соланж. Всего один знак «Стоп», и вся жизнь разрушена. Всего один знак «Стоп»!
— Это все из-за этого «Стопа», — сказал он безнадежно и зарыдал.
— Боже мой, теперь ты начинаешь плакать, — застонала Аврора. Она села на кровать и приподняла его, но Паскаль все плакал. К ним заглянула сиделка, но увидев, что пациента уже обнимает другая женщина, ушла.
— Что же это вас, мужчин, и подразнить нельзя! — сказала Аврора, когда Паскаль успокоился настолько, что мог слышать ее. — Я тебя просто давно дразню. Меня не настолько раздосадовала эта мадемуазель. И никакого юного мсье Сэма не существует, если тебе от этого будет легче.
— Нет мсье Сэма? — переспросил Паскаль. — А я думал, что это подросток — лет семнадцати-восемнадцати.
— Паскаль, это я просто наспех придумала.
— Значит, я твой один-единственный? — спросил он, вытирая глаза зажатой в кулаке салфеткой «Клинекс», которую она дала ему.
«Один-единственный» было американское выражение, которое ему всегда нравилось. Даже когда он просто произносил эти слова, ему становилось легче. Аврора позволила ему положить голову себе на грудь. Казалось, она наконец сжалилась над ним. Единственное, что было хорошего в том, что лежишь в больнице, это то, что приходят женщины и жалеют тебя.
Думая об этом и дальше, он позволил своей руке начать легкое ощупывание у нее под юбкой.
— Паскаль, тебе нужен другой шампунь, — сказала Аврора. Этого она не могла не отметить, ведь она смотрела прямо ему на макушку. Руку под юбкой она не останавливала, чувствуя, что, пожалуй, перестаралась со своим сокрушительным визитом.
— Ты не романтична, — грустно отметил Паскаль. Он швырнул салфетку на пол жестом, который, как ему казалось, выражал отчаяние. — Я тебя люблю, но ты не романтична, — повторил он в надежде, что она начнет отрицать это.
Аврора обняла его, позволила ему помямлить еще немного, но ничего не сказала. Мыслями она перенеслась к Джерри Брукнеру. В это время тот обычно совершал свои пробежки. Ей пришло в голову, что его можно было бы перехватить. С тех пор как она выставила его из своей машины, она с ним не разговаривала и даже отменила два своих визита, чтобы избежать всяких разговоров. Но теперь, наверное, пришло время возобновить отношения. Ей в общем-то хотелось посмотреть на его ноги, которые обещали быть еще более восхитительными, чем кисти рук или нижняя губа. В тот день, когда он вернулся со своей пробежки, было слишком темно, чтобы по достоинству оценить его ноги.
