Решено было постепенно вывезти из Ленинграда всех тех, кто не нужен был для обороны. Это необходимо было сделать не только для того, чтобы спасти уезжающих, но и для того, чтобы спасти остающихся. Чем меньше оставалось в Ленинграде людей, тем легче было их прокормить.
Уезжавшие ленинградцы садились на Финляндском вокзале в вагоны, поезд пересекал Карельский перешеек и довозил их до западного берега Ладожского озера, до мыса Осиновец. Здесь, у мыса Осиыовец, они пересаживались в кузовы грузовых машин и неслись по Ледовой дороге до восточного берега, до Кобоны. К этому времени в Кобону уже была проведена железная дорога. Перевезенных кормили, сажали в вагоны и везли через Тихвин, Череповец, Вологду — на восток…
И Антонина Трофимовна однажды сказала Соне:
— Ну вот, желание твоего папы исполняется. «Дом малютки» уезжает на Урал, и ты как нянечка поедешь вместе с ним.
Вопрос о выезде детских учреждений возник сразу же, едва возобновилась эвакуация. «Дому малютки» дали трое суток на сборы, С младенцами отправлялся и весь обслуживающий их персонал, который даже расширили перед отъездом, потому что нелегко управиться с такими маленькими детьми в таком трудном пути.
— А вы тоже поедете? — спросила Соня Антонину Трофимовну.
— Я — дело другое, — сказала Антонина Трофимовна. — Я не поеду, потому что я с райкомом связана, а не с «Домом малютки». Когда «Дом малютки» уедет, у меня здесь найдется чем заняться…
— Я тоже не поеду, — проговорила Соня.
— Вот еще! — сурово сказала Антонина Трофимовна. — Почему?
— Не могу Славку оставить…
— Зачем же его оставлять? — сказала Антонина Трофимовна. — Ясно, что он поедет с тобой. Это еще лишний резон, что тебе ехать надо. С «Домом малютки» вы не пропадете, везде сыты будете…
— Боюсь, Славка не захочет ехать… Один летчик обещал взять его на аэродром…
— Глупости, — сказала Антонина Трофимовна. — Очень он нужен на аэродроме.
— Знаете, какой он упорный! Он уже со всеми сговорился. И сам комиссар дивизии обещал ему…
— Пустяки, пустяки! Иди домой, и чтобы вы оба были готовы!
Антонине Трофимовне Соня ничего больше не сказала и вернулась домой. Но вечером, когда стемнело, она, накинув на себя платок, внезапно выскочила из квартиры, перебежала через двор и поднялась к Шарапову. Никогда еще она у него не была. Шарапов сидел за столом, освещенный маленькой керосиновой лампой, и, вооружась линейкой, чертил какую-то таблицу.
— А, это вы! — сказал он. — Садитесь, пожалуйста.
Она села возле стола. Желтый огонек отражался в ее темных глазах.
— Я долго думала, с кем мне посоветоваться, — сказала она, — и решила прийти к вам…
Она рассказала ему, что «Дом малютки» уезжает, и спросила:
— Ехать мне или не ехать?
— Конечно, ехать! — ответил он без всякого колебания.
Она долго молчала, глядя на огонек, и думала.
— А я надеялась, что вы мне посоветуете не ехать, — сказала она наконец.
Он стал убеждать ее, что ехать необходимо. Он приводил много доводов, один убедительнее другого. Она слушала его молча, не возражая.
— А Славе вы уже сказали, что собираетесь взять его с собой? — спросил Шарапов.
— Нет еще. Если я ему сейчас скажу, он ни за что не согласится. Он ждет, когда его отправят на аэродром. Не знаю, как я его повезу… Он убежит, спрячется…
Шарапов, конечно, хорошо знал все Славины планы и сам принимал некоторое участие в их осуществлении. Он неоднократно присутствовал при том, как Слава, поминутно ссылаясь на согласие Лунина, упрашивал Ховрина и самого Уварова пустить его в полк. И Уваров обещал ему отправить его к Лунину. Вначале Шарапов не был уверен, не шутит ли комиссар дивизии, и как-то раз, оставшись с Уваровым наедине, спросил его об этом. Но оказалось, что Уваров и не думал шутить.
— Надо мальчишку подкормить, а то на него глядеть жалко, — сказал он. — Что?.. Непорядок? Ничего, это потом с нас спишется. Другое не спишется, а это спишется…
Однако теперь всё изменилось. Благоразумнее всего и Славе и его сестре уехать с «Домом малютки». И Шарапов предложил:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Я попрошу комиссара дивизии сказать ему, что он не пустит его на аэродром.
Соня не возразила, а только, помолчав, спросила:
— Комиссара дивизии нет здесь сейчас?
— Нету.
— А когда он вернется?
— Завтра или послезавтра.
Она не сказала больше ни слова. Итак, всё было решено.
Уваров приехал спустя несколько дней, перед вечером, в сумерках. Он послал Шарапова во двор — взять из машины пакеты с книгами. Нагруженный пакетами, Шарапов поднимался по лестнице, как вдруг услышал за собой быстрые, легкие шаги. Он подумал, что это Слава, и остановился. Это была Соня — ее светлый шерстяной платок белел во тьме.
— Товарищ Шарапов, подождите!
Она бежала и запыхалась. Поровнявшись с Шараповым, она прошептала:
— Я догнала вас, чтобы попросить… Не говорите, пожалуйста, вашему начальнику насчет Славы… Пусть Славу возьмут на аэродром…
Шарапов остановился.
— Вы не хотите, чтобы Слава ехал с вами? — спросил он.
— Нет, почему не хочу… — Она замялась. — «Дом малютки» уже уехал.
— Уехал? — удивился он. — Когда?
— Сегодня утром.
— А бы?
— Я их проводила.
— Отказались ехать?
Она промолчала. Он вглядывался ей в лицо, старался рассмотреть ее глаза, понять.
А наверху, у себя в кабинете, Уваров в это время разговаривал с редактором дивизионной газеты Ховриным, который уже больше часа ждал его у Шарапова.
Уваров приехал оживленный, веселый, с радостно блестящими глазами.
— Знаете, откуда я только что? — спросил он Ховрина. — Из Военного Совета флота. И знаете, какая новость?
Прищурив веселые глаза, Уваров помолчал, чтобы помучить Ховрина ожиданием. Потом выговорил:
— Полк Проскурякова на днях станет гвардейским.
— Да ну!
Всё значение этой новости Ховрин оценил сразу. Гвардейские части в Красной Армии были введены совсем недавно. Пока, их всего несколько на всем громадном протяжении фронтов — легендарных частей, совершивших что-нибудь особенно героическое и, главное, что-нибудь особенно важное. И вот этой почести удостоена одна из частей их дивизии!
— Завтра утром мы с вами поедем в полк к Проскурякову через озеро, — сказал Уваров. — Будем присутствовать при вручении полку гвардейского знамени. Мне нужно, чтобы вы там кое-что написали.
— Для газеты?
— Нет, не для газеты. Для газеты, конечно, напишете тоже. Там будет о чем писать для газеты. Мы приедем в горячее время. Ведь немцы-то на дорогу наседают…
— Наседают?
— Еще как! Пока только авиацией, но авиации у них здесь с каждым днем всё больше. Бомбят и штурмуют, и полк Проскурякова каждый день в деле. Таких воздушных боев, как сейчас, с самого сентября не было… — Услышав за дверью шаги, Уваров крикнул: — Шарапов!
Шарапов вбежал.
— Сходите к тому мальчишке, — сказал Уваров. — Пусть он готовится. Завтра я отвезу его на аэродром к Лунину.
2
Ховрин и Слава, прибыв на аэродром, поселились в избе, перед которой стояла раздвоенная береза. Сойдя с машины, они спросили, где живет Лунин, и их привели прямо сюда.
Койка Лунина стояла за цветной занавеской; под койкой лежал его чемодан. Но в избе никого не было, кроме глухой, молчаливой хозяйки. Лунин и Серов уже дней пять не заходили в избу.
Они снова летали, снова участвовали в боях. Из трех самолетов второй эскадрильи — Рассохина, Лунина и Серова — в ПАРМе сделали два. Лунин и Серов ночи проводили в землянке на старте, а с рассвета дежурили в своих самолетах. Вспыхивала ракета. Лунин и Серов, подняв столбы светящейся снежной пыли, взлетали. Тени двух их самолетов еще бежали по снегу аэродрома, а уже оперативный дежурный полка старший лейтенант Тарараксин доносил. в дивизию:
— Вторая эскадрилья в воздухе!
Над лысым бугром они проходили очень низко, — такой у них здесь установился обычай. Это было нечто вроде салюта Рассохину. Остроконечный серый камень, лежавший на могиле, проплывал под шасси. Они сами вместе со своими техниками приволокли сюда этот камень через несколько дней после похорон; и теперь он сразу бросался в глаза каждому, кто улетал с аэродрома и кто возвращался на аэродром. Ветер сметал с вершины бугра снег, и камень оставался на виду даже после самых сильных снегопадов…
