— Сакра-Варуна-Дар! — неумолимо продолжал Макферней. — Человек сильнее орла!
«Великий Брама! — старик затрясся. — Хаким знает больше, чем он сам?.. Значит, хаким сильнее?..» — Он отполз к стене.
— Батта-Бхаратта-Лелл! — наступал на него Макферней.
Старик не шевелился. Да, хаким знает больше. Он с трепетом глядел на шотландца.
Макферней прошел в глубину землянки и увидел Лелу.
Она лежала на полу. Чья-то грязная чалма, натянутая на глаза, прикрывала ей половину лица.
— Отпусти меня, проклятый старик! — сказала Лела, не видя, кто стоит над нею.
Макферней развязал чалму, освободил руки Лелы, прикрученные к бамбуковому стояку. Она приподнялась и, сдерживая стон, начала растирать затекшие кисти рук.
— Это ты, Макферней-саиб!.. — сказала Лела. — Какое счастье, что ты пришел!..
Она показала Макфернею тонкий джутовый шнур, валявшийся на полу.
— Он хотел меня задушить, — сказала Лела. — Он прикрутил мне руки и завязал глаза. Он стал читать надо мной свои заклинания и читал до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Еще немного, и он бы осилил меня… Какое счастье, что ты пришел, Макферней-саиб!
Сам вдруг заволновался и бросился к порогу. Макферней оглянулся. Никого не было в землянке, — старик ушел.
Сам заметался у выхода и выскочил было за порог, но тотчас вернулся и тихо заскулил, глядя в глаза хозяину, точно приглашая его идти за собой.
— Ищи! — сказал ему Макферней.
Он и Лела пошли вслед за собакой.
Сам вел их к пролому в ограде, на двор шаха, мимо дворцовых пристроек, к задней стене дворца, выходящей на реку.
Здесь, у самой стены, пес остановился и жалобно взвизгнул.
— Потерял след! — сказал Макферней.
Нет! Тихонько рыча, пес скреб лапами у самой стены.
Большая квадратная плита слабо белела в ночной темноте.
Лела с шотландцем подошли ближе. Они увидели укрепленную слегка наискось к поверхности земли каменную дверцу, подбитую по краям мелкими камешками и дерном. Прошедший накануне дождь размыл дерн и обнажил края плиты. Это походило на вход в потайной склеп. Сам упорно скреб камень лапами, точно пытался приподнять тяжелую дверцу.
— Старик ушел вниз! — сказала Лела.
— Да, — сказал Макферней. — Ход к Селимгуру и второй ход на север, к бастионам. Я немного знаю устройство этого дворца.
— Что же теперь делать? — сказала Лела.
— Сам знаменитый шах Джежан чертил план Селимгурского форта, северных укреплений и подземных ходов. В те времена и под индусским храмом был подземный ход, но его давно завалило…
Лела не слушала шотландца.
— Надо догнать! — сказала Лела.
Она наклонилась и взялась за железное кольцо.
— Нет, нет, — сказал Макферней, — это невозможно! Надо знать направление, подземные переходы, провалы, повороты внизу, в кромешной тьме… Ты не пройдешь и двухсот шагов, а старик уже будет далеко.
— Старика нельзя отпустить! — чуть не плача сказала Лела. — Бог знает, что он уносит с собой.
— Беги поверху! Подземный ход ведет к бастиону. Ты прибежишь к отцу раньше, чем старик пройдет тот же путь под землей.
— О, как ты хорошо придумал, Макферней-саиб! — Лела уже бежала к воротам.
Санитар вышел на террасу искать хакима.
— Я здесь! — сказал Макферней.
Он вернулся к своим раненым.
Весь город можно пробежать поверху, по крышам. Пока старик ползет, как крот, под землей, она уже будет у бастиона. Узкий переулок позади дворцовой стены, потом площадь Большой Мечети, а там — по крышам, короткой дорогой, наперерез к северной стене. Лела летела, как птица, перепрыгивая через невысокие каменные ограды крыш, переступая через тела спящих. Луна уже зашла, но Лела угадывала дорогу и в полутьме. Огромный купол и минареты Большой Мечети остались позади, она бежала уже по домам Индусского квартала. Перепрыгивая с крыши на крышу, она спустилась на узкую немощеную улицу. Христианская церковь, казармы, переулок Трубачей, — вот она уже возле городской стены. В темноте перекликаются ночные дозоры.
— Кто идет? — сторожевой патруль шагает ей навстречу. Лела останавливается. Ее не пропустят дальше: она не знает пароля этой ночи. Она не дойдет. Лела прижимает руку к сильно бьющемуся сердцу. Патруль подходит ближе, начальник патруля поднимает свой маленький фонарь и освещает лицо Лелы. Но свет фонаря ложится и на лицо начальника, и Лела узнает серые блестящие глаза и слегка тронутые оспой знакомые худые щеки Чандра-Синга.
— Чандра-Синг!.. Веди меня на бастион к отцу! Важные вести, Чандра-Синг!..
Чандра-Синг не спрашивает ни о чем, патруль молча раздается в стороны, Чандра берет Лелу за руку и ведет. У подножия бастиона, на земляном подъеме, выстланном камнями, стоит охрана. Чандра-Синг говорит пароль, и их пропускают.
Отец спокойно слушает Лелу.
— Что ж, я хорошо выбрал своего лазутчика, дочка, — усмехается отец. — Садись на камешек, посиди, времени у нас много.
— Что ты, отец!.. Старик уже давно спустился, он уйдет на ту сторону. Ты не знаешь, как хитер старик.
— Я знаю, как хитры подземные переходы. Старик небыстро идет под землей и куда бы ни повернул, всё равно придет к бастиону.
— Клали мины при Виндхам-саибе, знаем, — хрипит Шайтан-Ага, подмигивая Инсуру.
Оба спускаются вдоль внутренней стороны бастиона, обращенной к городу, и исчезают в провале между камнями.
Проходит много времени, уже бледнеет небо на востоке, когда Инсур с товарищем возвращаются наверх.
Инсур несет кого-то на одной руке, перехватив у пояса, и бросает на землю, как куль тряпок.
— Обыщите его! — говорит Инсур.
В поясе у человека крепко завязан свернутый в трубку и дважды запечатанный лист голубоватой персидской бумаги. Инсур ломает печать.
«… Поверь мне, генерал-саиб, звезда моей души, поверь в чистоту моего сердца… Разве твоя королева не была и моей повелительницей долгие годы?.. Смиреннейший из слуг Виктории-ханум, я за счастье почитаю вернуть себе ее прежнюю милость. По первому твоему знаку, генерал-саиб, я готов открыть солдатам королевы подземный ход из моего дворца под Кашмирские ворота»…
Инсур опускает руку с письмом. Он бледен.
Письмо шаха генералу Вильсону!..
Вслед за письмом из пояса сыплются золотые монеты. Старик бросается их подбирать. У него трясутся руки, настоящие слезы текут из больных, изъеденных язвой глаз.
Рунджит, старый сержант, с презрением глядит на него.
— Так вот кому платит свое золото тощий саиб, — говорит Рунджит.
Глава тридцать восьмая
