пределах умеренности, находя, что «опасно плыть против течения». В 1852 году, говоря о боязливом молчании, наложенном на Францию вследствие coup d’etat, он выразился даже таким образом: «то без сомнения полезная и даже необходимая гигиена, и конечно
я не хочу быть первым в отрицании ее законов». В этом нежелании быть первым, когда нужно бороться с чем-нибудь, – гораздо более сходства с постоянной политикой графа Кавура, нежели думает граф Монталамбер.
Нашедши это первое сходство, мы можем продолжать нашу параллель уже гораздо решительнее. Все частности, как бы они ни представлялись, противоположными на первый взгляд, сглаживаются перед родовым, типическим сходством, которое представляют интересные личности обоих графов. Положение их несколько различно: в большей части случаев пьемонтский граф оканчивает тем, чем начал французский, а французский отстает от того, к чему приходит пьемонтский; но это – дело обстоятельств, независящих от их воли. Что же делать, если французское правительство в начале деятельности Монталамбера походило на нынешнее сардинское, а тогдашнее сардинское имело большую аналогию с теперешним французским[416]! Для оценки личности обоих графов это вещь совершенно посторонняя; она только с большой рельефностью выставляет перед нами, так сказать, «сродство душ» обоих графов и дает видеть, с каким бы умилительным согласием действовали они, ежели бы находились в одинаковых обстоятельствах.
Оба они, например, до безумия любят трибуну. Но до 1848 года в Италии нечего было и думать о трибуне. Что же делал граф Кавур? Он нашел для упражнения своего красноречия довольно изрядный суррогат в издании журнала «Risorgimento»[417]. Во Франции после 1852 года трибуна тоже смолкла: что делает граф Монталамбер? Он издает с 1852 г. журнал «Le Correspondant», в котором находит приют для своего изящного слога. Но нет никакого сомнения, что при первом удобном случае (и даже теперь, после великих реформ 24 ноября во Франции[418], можно надеяться, что очень скоро) граф Монталамбер не преминет выступить на ораторское поприще. Равным образом не подлежит сомнению, что, в случае невозможности действовать живым голосом, граф Кавур пустит в ход журналистику. Для этого и существует у него под руками «Opinione», «Diritto» и пр.
Но что делал граф Кавур с своим журналом в горячее время, которое переживала вся Италия пред 1848 годом? Проникся ли общим настроением умов, волновался ли патриотическими замыслами, содействовал ли поднимавшемуся революционному движению? Помилуйте, как это можно! Граф Кавур всегда был слишком солиден для этого: он всегда предан был просвещенному либерализму, но всякое шумное движение повергало его в ужас. Он не мог выносить других форм свободы, кроме свободы парламентских прений. Поэтому и в 1847 году «Risorgimento» с замечательным упорством держался в стороне от настоящего народного движения, не хотел угождать вкусу грубой черни и постоянно держался на высоте своей идеи, толкуя о конституционных постановлениях и о их преимуществах, в числе которых главным, конечно, стояло наслаждение парламентским красноречием…
Удивительное сходство представляет нам в этом случае «Correspondant» графа Монталамбера с журналом графа Кавура. Возьмите какой угодно номер – нет плебейских выходок, нет рассуждений дурного тона, нет даже упоминания о предметах, занимающих грубую массу, но не принадлежащих к области «высших» интересов; всё благопристойно, возвышенно – и по содержанию, и по тону. Но в то же время это не напудренный приверженец старины, не отсталый консерватор – о нет! далеко нет! Он составляет оппозицию, но оппозицию благоразумную, направленную к практическим и высоким результатам, а не к каким-нибудь мечтательным замыслам. Он не шумит из-за «минутных» интересов, не одушевляется «преходящими» фактами; нет, у него есть глубокие, вечные идеи и требования, от которых он ни на шаг не отступит. Канвою для них служит всегда одна общая идея – права католицизма; но так как эта идея уже слишком обща и бледна сама по себе, то по ее фону всегда и разрисовываются другие, более специальные: права аристократии, сладость парламентаризма, отвратительность быстрых переворотов, умеренная свобода, ограниченная законностью, законность, поддерживаемая союзом аристократии и духовенства, и т. д.
Как видите, по сущности своих идей французский граф никак не отстает от пьемонтского, и потому оба они должны бы быть довольны друг другом. Но они хотят уверить нас, что в средствах не сходятся. Нам кажется, что и это напрасно. Приведем на память несколько фактов.
Граф Кавур, например, находя себя уж очень смелым и стремительным, одно время употреблял вместо себя в некоторых случаях графа Чезаре Бальбо. Так, он издавал «Risorgimento» вместе с Бальбо. Граф Бальбо известен своею книгою «Надежды Италии», которую итальянцы называют часто «Надежды безнадежного». В книге этой достойный граф уверяет Италию, что «собственно, она ничего сделать не может, но что нужно надеяться на перемены к лучшему в австрийском правительстве. Всё, видите ли, идет к прогрессу, идеи развиваются, права определяются яснее; кому же лучше устроить их, как не тем, кто управляет народом? Такого-то философа выбрал граф Кавур себе в товарищи по журналу, и в сравнении с ним действительно казался отважным… Точь-в-точь такая же история произошла и с графом Монталамбером: он издает «Correspondant» вместе с графом Фаллу. Мы знаем, что граф Фаллу бросил яблоко раздора между г-жею Тур и редакциею «Русского вестника»; но о нем нельзя судить по этому обстоятельству. Если бы он мог предвидеть прискорбные последствия публикации его книги «Madame Swetchine», то без всякого сомнения не стал бы публиковать ее, а благоразумно подождал бы, пока величие M-me Свечиной будет признано всеми и не в состоянии будет поселять раздоров даже между московскими журналистами[419]. Так можно думать, судя по характеру всей жизни и деятельности графа Фаллу, о котором один из его биографов с восхищением отзывается, что он мог в одно время быть другом свободы, находиться в наилучших отношениях с Пер-синьи[420], питать нежность к Ламеннэ и оставаться в дружбе с Вёльо. Биограф находит в этом глубокий жизненный такт… И биограф не ошибается, по-видимому: друзья наших графов – тоже графы, следовательно ничего нет удивительного, если эти две четы насквозь пропитаны аристократизмом. В довершение сходства двух графов, 2-го порядка, мы имеем сочинение графа Фаллу: «Житие Пия VII», где он с таким же незлобивым упованием относится к прошедшему, как граф Бальбо к грядущему. Граф Фаллу находит, видите ли, слишком обидными отзывы историков об инквизиции и слишком неосновательными меры, послужившие к ее уничтожению.
По его мнению, это установление было отлично приноровлено к нравам своего времени, вовсе не имело в себе ничего ужасного, и следовало подождать совершенного изменения нравов и понятий, для того чтобы оно могло прекратиться
