Постоянно пульсирующая магическая сила, охватывающая Ву коконом и протекающая по его телу, тоже подарила застывшим глазам их неестественное сияние — вместе с молодостью тела и безумием. И все же кое-что сыграло еще одну роль — во что бы там ни верили крестьяне, солдаты и быстро уменьшающиеся в численности враги замка, Проект медленно, постепенно близился к завершению. Архимаг сказал, что перемены в Ву будут оставаться медленными до тех пор, пока не достигнут критической отметки, а дальше все будет развиваться быстро и непредсказуемо. Возможно, он вырастет в размерах, станет таким же огромным, как Гора. А может, и нет, по слухам, Доблесть лишь самую чуточку больше высокого мужчины. Возможно, его тело станет полупрозрачным, невидимым ни для чьих глаз, кроме мага. Или же его следующий облик окажется совершенно непредсказуемым, который еще никто никогда не принимал. Но бессмертие его было бесспорным; даже Инферно, стоящий так близко к гибели, насколько это доступно Великому Духу, до сих пор корчился где-то в морских глубинах, под тучами пепла, цепляясь за ниточку связи с миром, какой бы тонкой она ни была.
Ву-человек был лишь семенем, которое его собственные руки опустили в плодородную почву истории. То и дело он оглядывался на своих соучастников в заговоре, которые до сих пор не знали, что на самом деле были лишь орудиями в его умелых руках. Он видел молодого Архимага, которого тогда так еще никто не называл, — обычный своевольный волшебник, которого исключили все школы за пристрастие к запретным областям. Повезло еще, что не убили на месте. Однако чаще всего Ву вспоминал молодого человека, чье имя он до сих пор носил, который начал все это, прочитав кое-какие рукописи, хранившиеся в коллекции его отца, — запретные и редкие. По тому юноше он испытывал неизъяснимую тоску, питал любовь к нему, глубокую и нежную, не уступающую материнской. Он видел, как этот молодой человек сходит с ума от амбиций и силы, слишком великих для любого человека. Однако по-прежнему ценил все тот же приз, которому юноша когда-то раскрыл свои объятия, чего бы это ни стоило другим. Только теперь эта награда вышла за пределы неисполнимых, призрачных мечтаний — ею был его трон, эта комната в замке, слуги и солдаты, эти амулеты на шее, запястьях и пальцах. Все это лишь средства, приближающие его к награде, — но настоящие, настоящие!..
Все шло своим чередом. Все больше людей молились на него, поклонялись ему. Растянутая жизнь смешалась со страницами истории — вместе с ложью и правдой. Приготовления Архимага — хотя Ву имел о них весьма ограниченное представление — миновали ту стадию, на которой еще можно было бы остановиться, теперь же процесс был необратим. Что способно остановить его сейчас? Молодые драконы сидят в плену; Великие Духи не подходят к замку, а Сам Дракон спит, сокрытый во тьме и не ведающий о деяниях человеческих.
Эта неизвестная критическая отметка может быть достигнута через день или век. А то и больше… Ву ждал ее с нетерпением, боялся, хотя при этом уже перестал быть человеком, как разумом, так и духом. Он чувствовал себя так, словно в его теле оказалась заточена некая нестабильная сила. Он словно превратился в летучую жидкость, которая беспокоилась или шла рябью, если кто-то подходил слишком близко к нему. И нужно быть очень смелым, чтобы взволновать его. Ву ждал — и все ждали, ждали великой Перемены, поворотного момента.
И все же…
Глаза Ву остановились на кубке вина, который сейчас был полон до краев. Он слегка приоткрыл рот, обнажив зубы. Рядом с кубком стояла тарелка с едой, также нетронутая. Кто бы ни приготовил ее, он знал, что правитель не прикоснется к подношению; Ву никогда этого не делал, боясь яда, однако требовал, чтобы стол накрывали каждый день. Они рассуждали, что вид еды успокаивает их Друга и Владетеля, принося приятные воспоминания об обильных, вкусных обедах, которые ему доводилось есть давным-давно.
Вряд ли яд, учитывая многочисленные защитные амулеты, сможет повредить ему, однако разум не мог знать. Поэтому не раз слуги в серых балахонах призывались в эти покои, чтобы отведать этой еды под разъяренным взглядом немигающих глаз правителя.
Если голод начинал донимать его — а это со временем происходило все реже и реже, хотя ел Ву не часто, — он крался в нижние помещения замка, переодетый, миновал залы, где суетилась прислуга, и с яростью опустошал тарелки, на которых еще оставалась еда, оплеухами и проклятиями разгоняя обедавших, за волосы оттаскивая их от стола. Из его горла вырывался звериный рык, разбросанные кружки разбивались об пол и стены, Ву переворачивал столы, размазывая еду по своему идеальному лицу, неутешно плача, и зал пустел — быстро и бесшумно.
Ценой всего этого было безумие. Он знал, что ведет себя как параноик, знал, что все это глупо, но от этого не становился менее безумным и в сердце этот странный страх не ослабевал. Поскольку понимая, что ведет себя глупо, и в то же время зная, что это не так, Ву вместе с тем обнаружил, что безумное сознание способно верить в два и более противоположных факта с равной убежденностью, даже если один полностью опровергает другой. Хуже всего было по ночам, когда все, что еще оставалось в нем человеческого, умоляло вторую часть его сдаться на милость сну. Иногда он вздрагивал или подскакивал на постели, заметив движение краем глаза, а затем жалко сжимался в комочек под одеялом.
Кража вина прямо из его кубка, происшедшая несколько дней назад, оказала весьма длительное воздействие на его сознание. Она помогла убедить ту часть его разума, которая считала невозможным существование Тени, что вторая половина боялась чего-то реального, а не придуманного. Эти две точки зрения наконец слились воедино в спектре здравого смысла и разумности — словно смазанный контур неожиданно обрел четкость. Даже когда та же самая разумная часть принялась подбирать логические объяснения — что он мог сам выпить вино и позабыть об этом или что кубок с самого начала был пуст, — Ву знал, что это не так, знал, что кто-то (или что-то) действительно был в его покоях, действительно осушил бокал, словно смеясь над ним.
Слева от правителя, на поверхности высокого зеркала, дремали несколько лиц, остальные пристально наблюдали за ним. Их взгляды были исполнены обожания и беспокойства. Лица мягко покачивались, как дохлая рыба на воде, всего пятеро; некоторые до сих пор слабо напоминали людей, которыми были при жизни, остальные со временем изменились и стали больше походить на оскаленные черепа. Из других частей призрачных тел иногда разве что появлялся отпечаток руки по другую сторону стекла, словно пальцы, прижатые к окну, в которое смотрят лица.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
