Ребята с сушильных печей работали легко и весело – двадцать-тридцать смен по шесть часов. Потом их, здоровых и отдохнувших, отправляли тем не менее в так называемые лечебные бараки. В них собирались со всего Бутугычага доходяги – больные дистрофией, цингой, пеллагрой, гипертонией (от сравнительно большой высоты над уровнем моря), силикозом и бог знает какими еще болезнями.
Смертность в Бутугычаге была очень высокая. В «лечебной» спецзоне (точнее назвать ее предсмертной) люди умирали ежедневно. Равнодушный вахтер сверял номер личного дела с номером уже готовой таблички, трижды прокалывал покойнику грудь специальной стальной пикой, втыкал ее в грязно-гнойный снег возле вахты и выпускал умершего на волю…
Я проснулся сегодня рано утром в каком-то полусне или полубреду. Жена сказала, что я во сне отвечал на ее вопросы. Мне опять снился Бутугычаг. Там, ниже кладбища, в южных распадках и на южных склонах еще кое-где растет кедровый стланик и живут бурундуки.
Часто души умерших олицетворяют в образах птиц. Но на Бутугычаге птиц нет. Наверное, души погибших на Бутугычаге в каком-то смысле олицетворяются в бурундуках. И, наверное, поэтому эти милые зверьки так прекрасны, печальны, кротки, очень доверчивы и несчастны.
В 1961 году я написал стихотворение «Кладбище в Заполярье». Им я и закончу эту главу.
Я видел разные погосты.Но здесь особая черта:На склоне сопки – только звезды,Ни одного крестаА выше – холмики иные,Где даже звезд фанерных нетОдни дощечки номерныеИ просто камни без примет.Лежали там под крепким сводомИз камня гулкого и льдаТе, кто не дожил до свободы(Им не положена звезда)…А нас, живых, глухим распадкомК далекой вышке буровойС утра, согласно разнарядке,Вел мимо кладбища конвойНапоминали нам с рассветомДощечки черные вдалиЧто есть еще позорПосмертный,Помимо бед, что мы прошли…Мы били штольню сквозь мерзлоты.Нам волей был подземный мракА поздно вечером с работыОпять конвой нас вел в барак…Спускалась ночь на снег погоста,На склон гранитного бугра.И тихо зажигала звездыТам,Где чернелиНомера…
ПОСЫЛКА ЭДИДОВИЧА
Мои колымские стихи, опубликованные в книгах и ходящие еще и в рукописях, приносят мне довольно большую почту. Кто-то из читателей, владеющих пером, написал даже так:
И все ж дошли до нас, хоть и не сразу,В разгуле разыгравшихся стихийШаламова колымские рассказы,Жигулина колымские стихи
Современные магаданские писатели и колымские читатели считают меня своим – колымчанином, колымским поэтом. В магаданской областной печати рецензируются мои книги. В местных (магаданских, хабаровских, вообще дальневосточных) антологиях и тематических сборниках помещаются и мои стихи, порою большими циклами.
Уже давно, еще в 1954 году, все бутугычагские рудники-месторождения, полностью выработанные, закрыты и заброшены. Сейчас там по-прежнему, как сказано в гео-графической энциклопедии, горная заполярная каменистая пустыня. Пустынный пейзаж нарушают лишь руины лагерей.
Магаданские писатели и журналисты и просто любознательные люди наведываются туда за «реликвиями» – и присылают мне куски колючей проволоки, куски породы, обточенные обломки касситеритовой руды, фотографии этих страшных мест. На эти снимки мне больно смотреть, и Ирина постепенно убирает их с моих глаз.
Это я все к тому говорю, что полученное однажды извещение на ценную (пять рублей) бандероль из Магадана вовсе не удивило ни меня, ни Ирину. Удивила еще на почте лишь странная форма бандероли. Показалось, что это крепко упакованная и перевязанная маленькая балалайка. Развернули. Сначала выпал кусок непрозрачного белого кварцита с машинописной наклейкой: «26/7. р/к БУТУГЫЧАГ 1974», а потом – о, ужас! – мы увидели могильный деревянный колышек с прибитой к нему гвоздями жестяной табличкой. На табличке с помощью дырочек был выбит номер: «Г-13».
Письмо гласило:
"В Магадане
10 XII 1976
Анатолий Владимирович, мучаюсь – не бестактно ли посылать Вам эту бандероль, трогать раны… Но ездил на Бутугычаг и смотрел на постройки, на сползающую из горловины зеленую ледяную лаву, на частокол полусгнивших столбиков сквозь Ваши строки… У меня все Ваши сборники… Вас очень любят у нас и работу Вашу ценят. Дай Вам бог здоровья и удачи счастливо продолжать ее…
Столбик и камень из Бутугычага. Я дерева или древка не вытаскивал из земли. Он лежал в выбросе, свежем выбросе… Спутники предполагают – медведь копался… Рядом ссохшаяся, коричневая кисть человеческая…
Из штрека санки торчат. Веревка, в которую впрягались… В столовой стены сохранились, потолок – небо. В столовой по верхнему бордюру, что ли, синие цветочки и орнамент… Трудно описывать, даже постороннему трудно.
Спасибо за Вашу работу. Простите мое незваное письмо. Просто сегодня днем говорили о Вас, дома еще раз перечитал «Полярные цветы», и захотелось что-нибудь для Вас сделать… А вот сделал ли – вопрос… Не судите строго. Если у Вас будут поручения, нужды, связанные с нашей землей, с удовольствием выполню…
Мих. Эдидович".
Нам от этой посылки, от этого «сувенира» стало нехорошо. Мы буквально не могли найти себе места. Пахнуло могильным черным холодом. А я почувствовал, что словно бы опускаюсь в страшное прошлое.
Жена это поняла. Мысль ее лихорадочно заработала: как избавиться от этого могильного знака? Выбросить – и грешно, и как-то нехорошо, кощунство по отношению к покойнику. Отнести на какое-либо кладбище и там на символическом холмике установить этот знак – тоже нельзя – это фальсификация. Да и уничтожат там этот знак как мусор при очередной уборке.
Спасительная мысль пришла мне. Вот что я написал М. Эдидовичу (цитирую полностью по сохранившемуся черновику, кроме абзаца, относящегося к его стихам).
"25 декабря 1976 года
Москва
Михаил Давидович!
Спасибо Вам за книгу и письмо! Спасибо за кусок породы из рудника, на котором я когда-то работал. Это – реалия суровой, но неизбежной и необходимой памяти о Бутугычаге…
В своем письме Вы совершенно верно предположили, «…не бестактно ли посылать» столбик с «дощечкой номерной» с Бутугычагского погоста. Конечно, не только посылать мне, но и вообще брать эту горестную мету с кладбища не следовало бы. Ведь этот колышек с номером – какое ни есть, а надгробие (как крест, как обелиск и т. д.). Надгробие же – это часть могилы, то, что принадлежит погребенному в ней человеку. И вовсе не оправдание в том, что это, как Вы пишете, был свежий раскоп, что Вы не выдергивали колышек, а лишь взяли его. Брать что-либо с могилы, тем более надгробие (да еще в качестве «сувенира») – тяжкий грех по всем – и религиозным, и общечеловеческим – моральным нормам. Вы как поэт это особенно хорошо должны знать. Вам и Вашим спутникам надо было по мере возможности забросать камнями раскоп, укрепить над ним колышек. Поэтому возвращаю Вам надгробие (простите, но поступить иначе я не могу). Возвращаю с просьбой: при первой же возможности отвезите эту «дощечку номерную» на Бутугычагское кладбище, на то место, где она лежала.
