Читаем без скачивания Все девушки — невесты - Ирина Ульянина

— Поздравляю, — отозвался Маурис и сделал большой глоток, от которого его передернуло.

Араб поболтал янтарную жидкость в бокале, заставив кубики льда соприкоснуться и звякнуть. Отпив, неприятно зачмокал, смакуя. Хильдеринг отвернулся, дабы не выказать отвращения, в шею при этом вонзилась боль, растекшаяся по плечам и между лопатками, будто за шиворот плеснули чего-то гадкого. Мужчина поежился, а Халиду все было нипочем: он по-прежнему довольно лыбился и чмокал и, что хуже того, непринужденно почесывал свою неопрятную башку. Поинтересовался, нравятся ли боссу Мадонна и Бритни Спирс.

— Да, они эффектные блондинки, — рассеянно подтвердил босс, размышляя, не перейти ли ему на скотч Ballantine's.

— А Халид в них разочаровался, — сообщил араб таким тоном, будто переспал с обеими. — Халид в Интернет видеть фото, где Мадонна и Бритни Спирс целуются. Они — лесбиянки, фу!

— Лесбиянки? — машинально переспросил Хильдеринг, интонацией подтвердив солидарное разочарование, однако оно относилось не к артисткам, а к собеседнику, мешавшему предаваться мечтам о Софи. От досады он заказал себе виски.

— И мне повторить. — Араб лихим щелчком послал бармену пустой бокал и изрек: — Цветы лучше женщин. Цветы нуждаются в заботе и ласке, а женщинам нужны только деньги. Аха! Халид познакомился в Интернет с одной русской из Сибири. Она писать, что люблю тебя, буду вечно твоя, и хотеть приехать, хотеть, чтобы Халид дать деньги. Но Халид не иметь желание тратить деньги…

— Как зовут ту русскую? — насторожился Маурис, чье сердце засаднило от ревности.

— Имя Лилия, как цветка. Аха, аха, — закудахтал Халид, приглаживая указательным пальцем мокрые щетинистые усы. — Аха! Но настоящие лилии лучше!.. Мои цветы девять месяцев в году растут в мой сад и круглый год — в мой апартамент! Я иметь пятнадцать сорт амариллис…

— А я имел русскую женщину, — неожиданно перебил его Хильдеринг, переставший себя контролировать, пивший скотч, как воду.

— Аха?! — почему-то обрадовался араб, жестом округленных пальцев изобразив женскую грудь на уровне своей груди. — Хороший фемина?

— Прекрасный! — горячо подтвердил Хильдеринг, переходя на тот же ломаный язык.

— Фемина нужна несколько минут в день, а цветы — всегда, — заспорил Халид. — Жизнь цветка коротка и прекрасна, как жизнь человека…

Маурис перестал поддерживать бессмысленный диалог: цветы ему были безразличны, зато неудержимо захотелось услышать Софи, удостовериться в том, что она его по-прежнему помнит и любит. Голос у нее глубокий, как море… Боже правый, как дивно она пела на яхте! Пела про капитана и называла его своим капитаном, смотря своими огромными глазищами с таким благоговением, что душа переворачивалась!.. Если бы Хайди хоть иногда проявляла подобную пылкость, подобное почтение! Но нет, она только школила его, точно провинившегося матроса… Жена холодна, как Северное море, а Софи ласкова, как теплые шелковые волны Средиземноморья… Из привычного, почти инстинктивного страха перед Хайди он накануне вылета заперся в кабинке туалета турецкого аэропорта Даламан и порвал визитку русской любовницы. Утопил клочки в унитазе, но прежде постарался запомнить код и номер…

Оставив на стойке крупную купюру, Хильдеринг вторично простился с арабом и заспешил к уличному телефону-автомату. Глядя на панель с кнопками, задумался… Палец норовил промахнуться, попасть не на ту кнопку. Но — о, чудо! — номер соединился.

…В то время, когда в нидерландском городе Апельдорне перевалило за восемь часов вечера и дождь окончательно слился с мраком подступившей ночи, в сибирской столице шел первый час нового дня — 17 октября, и над ней кружился первый снег. Крупные, разлапистые белые хлопья подсекал порывистый ветер — они летели косо, с хлюпающим вздохом оседали на крышах домов и автомобилей, на скамейках и тротуарах, на проводах и ветвях деревьев, будто усталые перелетные птицы, устраивающиеся на ночлег.

Хрупкая, как подросток, женщина лежала в ванне, ее длинные волосы были собраны в пучок на макушке, а выбившиеся темные пряди змеились вдоль длинной шеи и влажных, впалых щек, курчавились над мокрым лбом. Рядом с ванной на табурете стояла оранжевая керамическая кружка с отваром шиповника, лежали сигареты и пепельница, но ни к чему этому — ни к полезному, ни к вредному — она не притрагивалась. Купальщица разглядывала свои ноги, попеременно выпрастывая их из вспененной воды. Ноги были хоть куда — стройные, ладные, однако ее это ничуть не радовало. Женщина болезненно щурилась, напрягала покрасневшие глаза, чтобы различить жемчужные капли лака на ноготках, и с ужасом признавала, что видит смутно, совсем плохо. Она почти утратила зрение!.. Надо же, еще неделю назад хотя бы близкие предметы поддавались распознаванию — неохотно, сквозь резь, но все-таки… И ведь каким только врачам ее не показывали! Началось с визита к окулисту в районную поликлинику, потом подруга отвела ее к профессору медицинской академии и к другому светилу… Диагнозы ставились разнообразные, лекарств — капель, мазей и прочих примочек — ей выписали столько, что пузырьками и тюбиками забито полхолодильника. А ничего не помогает!

Глаза все прочнее затягивает пеленой, отдалявшей действительность, делающей ее блеклой, призрачной…

Женщина обессиленно откинула голову на бортик ванны, смежила припухшие веки и затихла. В этот момент в комнате затрезвонил телефон. Ей было слышно, как рассердилась дочь Маргарита и выговорила парню, недавно ставшему ее мужем:

— Наглость непередаваемая! Ну на это только твои безбашенные дружбаны способны — будить людей в час ночи!

— Ладно тебе, Ритулька, мы же еще не спим…

— Все равно, пускай катятся ко всем чертям!

— Ага, щас, — огрызнулся зять, прежде чем снять трубку, и пробасил: — Алло, слушаю!.. Кто это? Кого надо? Софи? Какую еще Софи?! Слушай, Ритка, там какой-то иностранец, чего он буровит — не пойму…

— Дай-ка его сюда, — не растерялась Рита и, выслушав звонившего, пообещала: — One moment!

И вправду моментально доставила беспроводной аппарат в ванную взволнованной матери, готовой выскочить из воды.

— Да, это я! — воскликнула женщина по-английски.

— Софи, моя малышка, приятно слышать тебя!

— О, Маурис, — растроганно откликнулась она, не обращая внимания на присутствие дочери.

— Как ты? Я надеюсь, прекрасно.

— Да, прекрасно. — Софья сглотнула, поскольку у нее перехватило дыхание. — А как ты?

— Мне плохо, очень скучаю по тебе, Софи, очень, моя богиня! Я хочу обнимать тебя, хочу целовать, — воспламенился голландец.

— Маурис, любимый, ты прилетел? — перебила она, широко распахнув невидящие глаза.

— Нет, Софи, я в Апельдорне, прилететь — это невозможно, я же не птица, я — женатый человек, и мой бизнес, пойми…

— Но… но ведь ты обещал, и я ждала… Я каждую секунду ждала тебя, Маурис!.. и… и больше уже не могла видеть мир, в котором нет тебя. Я ослепла от слез, ослепла от горя!

— Так не может быть, Софи! Признайся, ты выдумала это, моя маленькая шалунья! Знаешь ли, не все зависит от наших желаний…

— Да, не все зависит… — отрешенно подтвердила Софья, и по ее щекам покатились слезинки, мелкие и частые, как бисеринки дождя.

Она более не слышала его: отстранила трубку и чуть не выронила ее в воду. Дочь среагировала молниеносно — выхватила радиотелефон и запальчиво выкрикнула:

— Эй, вы, кончайте пудрить мозги! — Рита не потрудилась сформулировать посыл по-английски, выразилась на русском арго: — Валите на фиг!

— What?! What are you saying? Who is it? I didn't understand you![12] — нервно воскликнул нидерландец.

— Это твои проблемы, старый перец, — безапелляционно заключила девушка и отсоединилась.

— Зачем так грубо? — укоризненно спросила мать.

— Еще не хватало расстраиваться из-за каких-то иностранческих даунов. Шел бы он в пень!.. Кто такой вообще?!

— Рита, это неинтеллигентно, недостойно…

— О-о! — взвилась та. — Можно подумать!.. Не делай из мухи слона!

Софья уткнулась в сгиб локтя, вздрагивая худенькими плечами, и девушка пошла на попятный — смягчила тон:

— Мамочка, миленькая, ну ладно, ну извини меня… Пожалуйста, не плачь!.. И выходи из воды. Сколько можно мокнуть?.. Давай я тебе помогу. — Рита растянула большое банное полотенце, как сеть, и мать покорилась — плеснула в лицо водой и встала. Вытираясь, всхлипнула:

— Я должна была сказать Маурису, что…

— Пусть обломается! Говорить еще… Много чести! — отрезала Рита и спросила: — Ты что, из-за него заболела?

— Мне так кажется…

— Но это же глупо! — Девушка подала халат, помогла матери всунуть руки в рукава. — На свете и кроме него полно… всякого хорошего…

— Я не наблюдала ничего хорошего, кроме твоего вечно пьяного, опустившегося отца, — вяло возразила Соня. — Весь этот кошмар, который совершенно незачем видеть…