Гордон же, не теряя времени повел апроши, поставил раскаты и для защиты их возвел три редута.
5 июля остальные дивизии, «сопровождаемые татарами», подошли к Азову и заняли назначенные им места: Головин стал на правом фланге, здесь же расположилась главная квартира, Лефорт — на левом. 7000 донских казаков отошли и стали на берегу Дона выше крепости, между ней и Каланчинскими башнями. Вскоре к армии подошли дополнительно 2000 башкирцев, 2300 яицких и астраханских казаков и 400 калмыков.
Царь сразу же отправился в траншеи и сам стрелял по Азову из трех мортир бомбами. Делал он такие вещи обычно с удовольствием, а цесарский военный представитель при русской армии Плейер называл русскую артиллерию «великолепной». И сейчас, когда царь стрельнул бомбами, «они полетели хорошо, но упали в близком расстоянии, хотя орудия наведены были под углом 45 градусов».
Следующие три дня кипели земляные работы, войска рыли апроши, приближаясь к азовским стенам.
В походном журнале сказано, что 6 июля «генерал Лефорт бил из пушек по городу», 7 июля «ничего не было» и 8 июля «ничего не было ж». Только 9 июля «была на генерала Лефорта вылазка из города Азова», а 10-го снова «ничего не было».
Устрялов же сообщает, что 8 и 9 июля открылась по городу пальба из орудий. Самый сильный огонь был в центре, где поставили две главные батареи — в 8 мортир и в 16 больших пушек. С первой сам царь две недели метал бомбы в Азов и устроил там с первого же дня пожар. Вторая батарея сбила большую караульную башню и 9 июля заставила умолкнуть турецкие пушки на противостоящем бастионе.
Но турки еще 6 июля подвезли морем подкрепления на 20 галерах, тушили пожары, исправляли повреждения, стреляли в ответ и ходили на вылазки.
Скоро выяснилось, что сухим путем от Койсуги много не навозишь, да и татары постоянно подстерегают. Прямому же подвозу по Дону препятствовали две башни с пушками и гарнизонами в трех верстах выше Азова. Между ними через реку была протянута цепь, заграждавшая судовой ход.
В походном журнале коротко сказано: «В 11 день. Был окрик». Видимо, какая-то тревога. Ясно, что писал человек «маленький», к высшему начальству не вхожий. И ясно это потому, что по Н. Устрялову, 11 и 13 июля военный совет решал, как быть с каланчами. На второй консилии приговорили: взять нынче же ночью. Царь вызвал охотников из донских казаков, обещая добровольцам по 10 рублей каждому. Вызвались двести человек. В подкрепление их назначили солдатский полк Александра Шарфа.
За час до рассвета 14-го казаки подобрались к ближней, на левой стороне Дона башне. Взорванная под железными воротами петарда действия не произвела. Тогда казаки ломами расковыряли бойницу и через нее ворвались внутрь. Гарнизон состоял из трех десятков турок; они с час отстреливались, отбивались камнями, наконец, положили оружие. Сдались 15 человек, 4 подобрали убитыми, немногие бросились в Дон и потонули (видимо, сверху их расстреляли), спасся бегством лишь один. Трофеи состояли из 15 пушек и нескольких бочонков пороху. Сами казаки потеряли 10 человек убитыми.
«Доблестное дело казаков произвело в армии радость неописанную; во всех полках служили благодарственный молебен с пушечною пальбою».
Но, как пишет Н. Устрялов, «в минуты всеобщего веселия Царь был огорчен неожиданною изменою, которая имела пагубные следствия». В тот же день 14 июля, после полудня, в Азов сбежал некий голландец Яков Янсен (А. С. Пушкин писал, что он бежал, «ночью заколотя пушки»). Петр принял его на русскую службу в Архангельске, перекрестил в православие, приблизил к себе; «проводил с ним дни и ночи, не скрывая от него своих намерений». Гордон в своем дневнике называл его «немецким моряком», Голиков — выписанным инженером, который управлял артиллерией, а Феофан Прокопович — капитаном Преображенского полка. Теперь он поделился с азовцами всем, что знал, а знал он много. В частности, он указал слабейшее место русской позиции — незаконченные траншеи между лагерями Гордона и Лефорта, не прикрытые редутами.
На проверку турки послали одного из охреян, казака из аграханских старообрядцев. Гордон в своем дневнике окрестил их так: «Охреяне, которые не только схизматики греческой церкви, но дезертиры и мятежники». Конопляным полем он подкрался к стыку позиций Гордона и Лефорта, где были еще неготовые траншеи. На оклик часового отозвался, что — казак, и, высмотрев, сколько было надо, вернулся в крепость.
В знойный полдень русские, намолившись и настрелявшись, легли по обычаю спать. Этому обычаю они «не изменяли ни дома, ни в стане военном». В это время турки на них и напали.
Часть стрельцов так и не успела проснуться, а часть бросилась спасаться к 16-пушечной батарее. Здесь со своим полком стоял сын старого Гордона Яков, который трижды отбил турецкие наскоки, но был всеми оставлен, изранен и едва избежал плена.
Старший Гордон с отрядом солдат бросился на помощь, остановил бегущих стрельцов и отогнал турок до крепостного рва. Некоторые солдаты даже в ров спрыгнули. Но тут к туркам вышло подкрепление, сам паша его вывел, и янычары, внезапно обернувшись, яростно набросились на преследователей. Русские толпой побежали обратно, за траншеи и даже за редут.
Гордон рассказывает в своем дневнике, что «стрельцы и солдаты рассеялись по полю в паническом страхе, какого я в жизнь свою не видывал. Тщетны были все мои увещания; я не отходил от редута, чтобы привлечь войско; но напрасно. Турки между тем были все ближе и ближе, и едва не захватили меня в плен, от которого я спасся помощью сына и одного рядового». Редут оставили туркам. В траншеях Гордон смог остановить солдат, но не мог уговорить их, и даже полковников, отбить редут и вернуть потерянные орудия. Гордон даже кричал, что «храбрые казаки заняли город с речной стороны», но это не действовало, пока не подоспели потешные полки.
С потешными Гордон атаковал турок в редуте и через три часа боя прогнал их в крепость.
Турки увезли с собой 7 полевых орудий и успели загвоздить все осадные, перепортив им еще и лафеты.
В этом бою русские потеряли убитыми 1 полковника, 2 капитанов, 4 поручиков, 5 прапорщиков и до 400 солдат и стрельцов; ранеными 3 полковников, 1 подполковника, 20 офицеров и до 600 рядовых. Турки, по мнению Гордона, потеряли от 500 до 600 убитыми. Царь был очень недоволен стрелецкими полковниками «и объявил им строгий выговор».
Брикнер указывает: «В происходящих затем стычках с неприятелем турки всегда оказывались сильнее и опытнее».
В походном журнале этот день отмечен коротко: «В 14 день. Каланчю приступом взяли; полковник Александр Шарф был. В тот же день была вылазка на генерала Гордона с полдень».
Что интересно, сам Гордон в своих дневниках описывал случай сорокалетней давности, как под Ригой 2 октября 1656 года осажденные шведы «около полудня, когда русские после обеда обычно ложатся спать», напали на русский лагерь и отбили 18 знамен, которые вывесили у себя на крепостных стенах «с великой гордостью». Теперь нечто похожее сотворили турки. Видимо, русская привычка к послеобеденному сну была необорима.
«Войско пришло в уныние, — пишет Н. Устрялов. — Казаки новой доблестью не замедлили ободрить его: из орудий, найденных в занятой ими каланче, они открыли такой жестокий огонь по другой крепости на противоположном берегу, что начальствовавший в ней ага, видя разрушение стен и опасаясь приступа, покинул ее ночью и ушел со всем гарнизоном, оставив русским 21 пушку».
В официальной сводке, опубликованной впоследствии в «Вивлиофике», сказано, что «в ночи был бой пушечный и огненных ядер метание».
Сам Петр в одном письме приводит детали: «… И посылали на другую каланчу говорить, чтобы они сдались, но они в том отказали. Однако же во вчерашнюю ночь оную покинули, и мню, что покинули ее того ради, что уже некоторая часть ее разбита была из наших пушек и бомб бросанных; для которого взятья зело великая радость была здесь, и благодаря Бога, стреляли во всех полках; и теперь зело свободны стали, и разъезд со всякими живностями в обозы наши, и будары с запасами воинскими съестными с реки Койсы сюды пришли, которые преж сего в обоз зело с великою провожены были трудностию от Татар сухим путем. И слава Богу, по взятии оных, яко врата к Азову счастия отворились».
Действительно, теперь грузы могли идти прямо с Воронежа — под азовскую стену в районе казачьего лагеря. И в походном журнале отмечено: «В 17 день. Из Койсы будары все под Каланчи пришли».
А. С. Пушкин, влюбленный в деяния Петра Великого, написал, что 1-ю каланчу взяли новые солдаты, «вступив в воду по плечи», а 2-ю каланчу, где был 6-тысячный гарнизон отборного войска, турки сами бросили и оставили русским 21 пушку. Об участии казаков в боях за эти башни поэт в своей истории Петра Первого вообще не упоминает. Как 6 тысяч отборного войска могли уместиться в каланче, — загадка. Но Александр Сергеевич в армии не служил…
