Во время королевской игры в карты я оставался voyeuse[77] и, сидя верхом на стуле, заглядывал через плечи в карты игроков, секреты лежали у них в карманах. Даже тогда, на излете существования двора, я не мог не заметить, что эти последние придворные живут, словно воюют, день и ночь защищая себя. Каждый комплимент порождал врага. Лица состояли из тревожных глаз в верхней части и внезапных улыбок в нижней. Даже в то короткое глухое время, когда я присутствовал там, я никак не мог соответствовать всему этому.
Из-за своей близорукости король не мог точно определить расстояние и наступал на того, к кому адресовался, заставляя человека пятиться до стены придворных и ловя его в ловушку волнующей мимолетной славы, когда прощался, произнося какую-нибудь безобидную банальность.
Я поехал в замок Медон рядом с Версалем, где с удивлением увидел, как король въезжает на лошади прямо в салон. Впервые я видел тех женщин, которым приходилось наклонять голову и боком протискиваться в дверной проем. Я научился говорить на их языке, но был слишком молод, робок и диковат. Говорил я очень мало и, боюсь, очень плохо. Все они казались мне слишком быстрыми.
Я сказал маркизу, который представил меня ко двору, что монархи великолепны, но мне здесь трудно. Под наслоениями церемоний они казались и вправду напуганными. Это был тот же дискомфорт и особая грусть от ощущения своей неуместности, которые ныне я вижу в императоре. Короли Бурбоны всегда имели привычку переступать с ноги на ногу, и я видел, как король делает это, словно ему трудно удержать вес собственного тела. Он и королева были мягкими и рассеянными среди приводящей в ужас грубости страны; все старые привычки и церемонии больше не служили им защитой.
Для супружества, которое началось с такого ужаса и разочарования, король и королева под конец словно доросли до неистовой безнадежной любви, которая приходит, когда люди согласны пойти на компромисс. Они часто смотрели друг на друга. С этими своими маленькими носами, похожими на клювы, они походили на двух гордых редких птиц, парящих на ветрах вымирания.
* * *
Император сказал, что Людовик Шестнадцатый открыто сопротивлялся, и, обладай он храбростью и усердием Карла Первого, короля, судьбу которого он изучал, он победил бы. Аристократия, духовенство, армия — все поддерживали его, как и иностранные правительства. (Разумеется, о том, что Карл Первый потерял-таки голову, я не стал напоминать.)
— В Англии смерть короля привела к республике; во Франции рождение республики привело к смерти короля, — сказал император для моего «Мемориала».
Откуда взялась монархия? Кто был первым королем Франции? Первым королем был самый лучший солдат. После чего королем стал сын самого лучшего солдата. Франция, всегда бывшая воинственной страной, короновала своих солдат. Людовик Шестнадцатый не был солдатом; его бледная кровь текла медленно, в ней было слишком много жира, сомнений и манерности. Храбрость и упорство, создавшие первых королей-солдат, превратились в благородную уступчивость и спокойствие, которые всегда приходят вместе с беспомощностью.
Их тогдашняя жизнь в Тюильри была богата только несчастьями. Король гулял в своем саду, подобострастно кланяющиеся придворные были заменены шестью гренадерами из буржуазной милиции во главе с офицером из его челяди и одним пажом. Двери дворца, когда он возвращался, были открыты дл каждого, хотя королева еще гуляла с одной из дам, а стража шла за ней по пятам. За ней шествовала толпа незнакомых людей. Они были узниками, хотя народ все еще снимал шляпы перед ними.
И вот тогда я тоже уехал и присоединился к эмигрантам в Вормсе, в Германии. Я вступил в армию принца Конде, чтобы сражаться и спасти тех, с кем я только что познакомился. Но сначала мы танцевали.
* * *
Король и королева решили бежать в армию маркиза де Буй в Метц, но все пошло не так. Граф Ферсан, бывший некогда любовником королевы, устроил побег 20 июня 1791 года. Он или его бывшая любовница заплатили за большую зеленую берлину, которая должна была увезти монаршую чету. Мария-Антуанетта начала бегство ради спасения своей жизни с того, что заказала полный набор дорожного платья для себя и своих детей. Также она заказала самый искусный nécessaire de voyage,[78] содержавший севрский чайный сервиз и маникюрный набор из позолоченного серебра. Она старательно выбрала белую тафту и белый бархат, чтобы обить изнутри спасительную карету, ибо даже ее отчаяние имело стиль. Она так и не научилась поступать иначе; мода — все, что ей осталось.
В середине мая, за месяц до побега в Варенн, королева и мадам Кампан выложили ее личные драгоценности, бриллианты, переложенные ватой, на диван в кабинете. Они были готовы к упаковке в шкатулки из красной марокканской кожи, помеченные вензелем и гербом Франции. Это заняло целый вечер, а потом королева пошла играть в карты, оставив свой кабинет запертым, а драгоценности выложенными. («Регент» и бриллианты короны были уже переданы Ассамблее.) Дама, заведующая гардеробом, шпионка, имевшая дубликат ключа, вошла и увидела эти приготовления. Шпионка написала донесение Лафайету и прочим, поведав о своих подозрениях, что королева собирается бежать.
Месяц спустя побег состоялся. Говорят, Мария-Антуанетта заблудилась, оставив Тюильри, и бродила по улицам Парижа, переодевшись горничной, целый час. Наконец они выехали в большой модной карете, с несессером и чайным сервизом, с сестрой короля и графом Ферсаном, бывшим любовником, который некоторое время правил лошадьми. Король, переодетый камердинером, высунул в окно свою немыслимую голову. К несчастью, поскольку его профиль был отпечатан на бумажных ассигнациях, его узнали. К тому же мало кто походил на этого человека. Все пошло не так. Они не смогли связаться с гусарами и войсками, они не могли получить свежих лошадей, за ними гнались, их задержали в каком-то городишке и провели в какой-то домик.
— Какая наглость! Какая жестокость! Подданные имеют безрассудство отдавать приказания своему королю и дочери цезарей! — сказала королева своим поимщикам.
В ту ночь волосы Марии-Антуанетты поседели и иссохли под ее цыганской шляпой.
Она послала принцессе де Ламбаль кольцо с этими новыми волосами, на кольце было выгравировано «Побелели от горя». Принцесса вложила кольцо мне в руку, когда мы оба жили эмигрантами в Кобленце, и слеза скатилась по ее набеленному лицу. От кольца меня бросило в дрожь.
Королева отдала коробку с личными бриллиантами Леонару, своему парикмахеру, который выехал в Брюссель в ту же ночь, когда они не смогли уехать. Поэтому, оказавшись за решеткой, король и королева Франции были вынуждены одалживать деньги.
