Читаем без скачивания Чужие грехи - Александр Шеллер-Михайлов

Мари Хрюмина, заѣхавъ однажды къ Олимпіадѣ Платоновнѣ, очень удивилась, увидавъ Евгенія въ измятой коломянковой блузѣ и съ руками, на которыхъ были слѣды мѣдныхъ опилокъ.

— Извините, кузина, что не подаю руки: сейчасъ точилъ мѣдь и выпачкалъ руки, сказалъ ей Евгеній.

— Что это ты въ кузнецы готовишься? спросила она съ гримасой.

— Отчего-же и нѣтъ, отвѣтилъ онъ. — Не всѣмъ-же готовиться въ гвардію.

Она поморщилась и спросила Олимпіаду Платоновну, для чего это Евгеній «что-то тамъ пилитъ и точитъ». Княжна коротко объяснила, что при сидячей гимназической жизни физическій трудъ полезенъ.

— Но онъ какимъ-то мужикомъ начинаетъ выглядѣть, сказала Мари Хрюмина.

— Я очень рада, что у него такой здоровый видъ, отвѣтила еще болѣе сухо княжна.

Въ другой разъ Евгеній встрѣтился съ князьками Дикаго въ курительной комнатѣ русской оперы. Онъ былъ въ той-же коломянковой блузѣ, потому что сидѣлъ съ товарищами «на верхахъ», гдѣ очень жарко. Князьки удивились наряду кузена, удивились тому, что онъ сидитъ въ райкѣ, удивились, что онъ видѣлъ ихъ и не зашелъ къ нимъ въ ложу.

— Ты, вѣрно, стѣсняешься, что ты такъ одѣтъ, тономъ взрослаго сказалъ Валеріанъ Дикаго. — Но у насъ ложа съ аванложей и тебя никто не замѣтитъ…

— Да для чего-же я пойду туда? спросилъ Евгеній.

— Но тамъ maman, внушительно отвѣтилъ Валеріанъ. — Она будетъ недовольна, что ты не зашелъ въ ложу, зная, что мы здѣсь…

— Я думаю, ей нѣтъ ровно никакого дѣла до меня, сказалъ Евгеній. — А впрочемъ, можете ей засвидѣтельствовать мое почтеніе.

Онъ засмѣялся и прибавилъ:

— Ну, а вы все по старому носите личину смиренномудрія и кутите на сторонѣ, надувая почтенную княгиню?

Платонъ захихикалъ глупымъ смѣхомъ, а Валеріанъ серьезно замѣтилъ небрежнымъ тономъ:

— Нельзя-же откровенничать, если она не понимаетъ потребностей молодости!

Родственники раскланялись и разошлись. Была еще одна встрѣча Евгенія съ князьками Дикаго, но Евгеній постарался просто ускользнуть отъ нихъ, сдѣлавъ видъ, что онъ ихъ не видалъ. Ему все сильнѣе и сильнѣе хотѣлось порвать со всѣми этими людьми всякую связь; ему страстно хотѣлось уничтожить, забыть все, что напоминало объ этой связи съ отцомъ, съ матерью, съ Хрюмиными, съ Дикаго. Въ его поведеніи, въ его способѣ объясняться, въ его манерахъ, начало слегка проглядывать даже что-то такое утрированно угловатое, что-то неестественно грубоватое. Это былъ какъ-бы протестъ противъ той благовоспитанности, прикрывающей всякія мерзости, къ которой его хотѣли пріучить въ кругу его родныхъ. Онъ уже не былъ тѣмъ чистенькимъ и приличнымъ мальчикомъ, который умѣлъ такъ ловко расшаркиваться и такъ вѣжливо отвѣчать на вопросы. Немножко рѣзкости, немножко грубости, немножко небрежности было примѣшано теперь ко всему и къ туалету, и къ разговорамъ, и къ манерамъ. Но странное дѣло! ни княжна, ни Софья, эти строгія блюстительницы приличіи, не замѣчали этого и ихъ любимецъ казался имъ все такимъ-же прелестнымъ юношей, какимъ онъ былъ прежде. Это происходило, можетъ быть, вслѣдствіе того, что они смотрѣли на него сквозь очки горячей любви къ нему, а можетъ быть, и потому, что, не смотря на напускную грубоватость, на напускную небрежность, Евгеній оставался по прежнему и милъ, и привлекателенъ. Есть люди, которые въ самомъ плохомъ нарядѣ кажутся щеголеватыми, которые при всей своей небрежности носятъ на себѣ печать изящества, которые, какъ-бы они не повернулись, остаются граціозными и ловкими: въ этихъ людяхъ подъ одеждой бѣдняковъ вы узнаете баръ, какъ въ иныхъ людяхъ подъ самыми роскошными нарядами вы тотчасъ-же узнаете лакеевъ. Евгеній принадлежалъ по натурѣ, по воспитанію, по характеру именно къ числу такихъ нравственно благородныхъ личностей, грязь къ нему приставала также медленно, какъ медленно она отмывается отъ человѣка, выросшаго, купавшагося среди всякой грязи съ самой колыбели. Но если Олимпіада Платоновна и Софья не замѣчали совершавшейся въ Евгеніи перемѣны, то это замѣчали другіе. Мари Хрюмина говорила, что онъ становится настоящимъ мужикомъ; княгиня Марья Всеволодовна замѣчала, что неприлично пускать Евгенія въ театръ въ раекъ и притомъ въ такомъ костюмѣ, въ которомъ онъ долженъ прятаться отъ родныхъ и знакомыхъ; потомъ княгиня сдѣлала замѣчаніе, что Евгенія ея сыновья встрѣтили на улицѣ въ такой компаніи, что даже онъ самъ сконфузился и сдѣлалъ видъ, что не видитъ своихъ кузеновъ; далѣе княгиня спросила съ ироніей, не по обѣту-ли Евгеній пересталъ стричь волосы; черезъ нѣсколько времени слухи начали принимать даже тревожные размѣры, такъ какъ княгиня иначе не называла товарищей Евгенія, какъ санкюлотами и нигилистами, съ которыми очень опасно имѣть сношенія. Правда, она ихъ не знала, она ихъ даже никогда не видала, но… но «Платонъ и Валеріанъ говорили ей, что у нихъ даже длинные сапоги надѣты и вотъ такіе, какъ у поповъ, волосы!..» Княжна ничего и слушать не хотѣла: Евгеній отлично учился, онъ поздоровѣлъ, онъ былъ веселъ — чего-же ей еще было желать? Да она сама ожила съ той поры, какъ Евгеній въ гимназіи: у нея въ домѣ смѣхъ слышится, Евгеній пѣть началъ, разъ онъ до того разыгрался, что чуть не закружилъ ее, увѣряя, что онъ еще танцовать съ ней будетъ. Только теперь она увидала, что Евгеній начинаетъ жить полною жизнью, — жизнью, свойственною его возрасту: то учится, то дурачится, то споритъ съ товарищами о серьезныхъ вопросахъ, давнымъ-давно рѣшенныхъ взрослыми, то увлекается какой-нибудь комедіей, оперой, книгой. И ей еще говорятъ, что онъ стоитъ на опасномъ пути, что онъ испортился, что онъ огрубѣлъ! О, глупое, пошлые людишки! Если-бы они знали, какъ умѣетъ быть нѣжнымъ и ласковымъ этотъ огрубѣвшій человѣкъ!

Олимпіада Платоновна и Софья, а съ ними вмѣстѣ и Петръ Ивановичъ, даже пріувеличивали всѣ добрые порывы и склонности Евгенія, возводя чуть не на степень подвиговъ всѣ мелкіе поступки, говорившіе о его добромъ сердцѣ, о его готовности служить близкимъ людямъ. Евгеній очень любилъ математику, она ему давалась легко и онъ шелъ по этому предмету однимъ изъ первыхъ въ классѣ. Вслѣдствіе этого, какъ это всегда бываетъ между товарищами, болѣе слабые въ математикѣ ученики обращались къ нему за помощью. Онъ очень охотно помогалъ имъ, а въ послѣднее время передъ экзаменами буквально давалъ приватные уроки нѣсколькимъ товарищамъ, собиравшимся къ нему по вечерамъ. Княжна была въ восторгѣ, твердо убѣжденная, что на такую готовность помогать товарищамъ только ея мальчикъ и способенъ. Еще большее умиленіе вызвало другое обстоятельство. Среди этихъ товарищей былъ одинъ, нѣкто Полунинъ, сынъ какого-то мелкаго мастерового. Посѣтивъ разъ этого юношу, Евгеній былъ пораженъ обстановкою мальчика: тѣсныя и грязныя каморка и кухня служили квартирой семьѣ Полунина; здѣсь работалъ его отецъ, занималась шитьемъ мать и копошились младшіе сестренки и братишки юноши, попавшаго въ гимназію, когда его семья находилась еще въ болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ, и доучивавшагося теперь съ грѣхомъ пополамъ, платя за себя при помощи уроковъ и переписки. Хорошо учиться среди такой обстановки было не легко. Евгеній понялъ это сразу и предложилъ Полунину хотя на время экзаменовъ перебраться къ нему. Полунинъ стѣснялся, но Евгеній очень горячо доказывалъ ему, что стѣсняться нелѣпо, что прежде всего нужно думать о томъ, какъ-бы выдержать экзаменъ, что экзаменъ будетъ сданъ едва-ли благополучно, если мальчикъ будетъ работать среди своего домашняго хаоса, гдѣ нѣтъ даже угла, куда-бы можно было приткнуться съ книгой.

— Но вѣдь ты не самъ по себѣ живешь, а у тетки, возразилъ Полунинъ.

— О, она для меня больше, чѣмъ мать, сказалъ Евгеній, — Она будетъ рада, если ты переберешься къ намъ.

И точно, Олимпіада Платоновна была рада: весь вечеръ того дня, когда Евгеній объявилъ, что къ нему переѣдетъ бѣдный товарищъ, княжна и Софья хлопотали объ устройствѣ уголка для бѣдняка и потихоньку шептались о «золотомъ сердцѣ» Евгенія, точно онъ и дѣйствительно совершилъ какой-то подвигъ. Но это было совершенно понятно: обѣ старыя дѣвы страстно любили «своего мальчика» и радовались всему, что было хорошаго въ немъ; кромѣ того, эти хорошіе порывы служили живымъ опроверженіемъ того, что говорили громко или шепотомъ про Евгенія разныя княгини Дикаго, Мари Хрюмины, Перцовы, все болѣе и болѣе ненавидѣвшія Евгенія, или все сильнѣе и сильнѣе убѣждавшіяся, что онъ находится на краю пропасти. Но не одни восторги вызывало добродушіе Евгенія въ старыхъ дѣвахъ, причинило оно имъ разъ и не малыя тревоги за здоровье Евгенія. Это было въ самый разгаръ экзаменовъ. У Евгенія въ числѣ товарищей былъ одинъ сынъ отставного капитана Терешина. Старикъ Терешинъ былъ вдовецъ, жившій съ старшимъ сыномъ гимназистомъ и съ двумя маленькими дѣтьми. Семья жила одной пенсіей и едва сводила концы съ концами. Вдругъ, среди экзаменовъ, молодого Терешина поразило неожиданное горе: его старикъ отецъ слегъ. Везти его въ больницу было опасно, нанять сидѣлку не было средствъ, ходить за больнымъ днемъ еще могла кое-какъ его старая сестра, но ночью онъ оставался почти безъ помощи, тогда какъ нужно было сидѣть около его постели перемѣнять ледъ, давать лѣкарство. Молодой Терешинъ совсѣмъ растерялся.