У короля Карла были более надежные союзники. Правда, итальянские гвельфы были едва ли более полезны ему, чем гибеллины — его противнику, и Венеция, хотя и изъявившая готовность присоединиться к Карлу в его походах на Константинополь, даже меньше, чем Генуя, хотела быть вовлеченной в итальянскую войну. Но французский король рассматривал восстание на Сицилии как личное оскорбление, нанесенное французам. Он полностью поддерживал своего дядю. Когда князь Салернский поспешил из Прованса в Париж, чтобы сообщить королю Филиппу о Вечерне, его приняли очень тепло. Филипп не только разрешил своим кузенам графу Алансона и Артуа присоединиться к анжуйской армии, но также предложил заем в размере 15 000 турских ливров на военные расходы. Карл также просил сына, чтобы тот попытался добиться примирения с королевой-матерью Маргаритой, великодушно предложив ей новое урегулирование ее претензий на Прованс. Возможно, благодаря посредничеству Филиппа вдовствующая королева согласилась не предпринимать активных действий против Карла на данный момент.325
Благосклонность французского двора была очень важна для Карла. Но пока война шла в Италии, французы могли разве что присылать ему наемников и одалживать деньги. Карл, несмотря на предупреждение короля Филиппа, сделанное им королю Педро до Вечерни, не был уверен, что французы захотят объявить войну Арагону. Однако в этом их мог бы убедить Папа — а Мартин IV был самым преданным союзником Карла. Мартин без колебаний отождествлял дело Карла со своим. Победы гибеллинов на папских землях лишь укрепили его в этом мнении. Папа отлучил от Церкви своих и Карла врагов: короля Педро, императора Михаила, Гвидо да Монтефельтро и гибеллинские города — Перуджу, Сполето и Ассизи. С практической же стороны — он одолжил Карлу деньги с церковных доходов, но взамен вынужден был попросить Карла о военной помощи, чтобы защитить свои владения. Для Мартина IV моральный и военный вопросы были взаимосвязанными: его авторитет был попран Педро Арагонским и мятежными сицилийцами; обязанность всех добрых христиан состояла в том, чтобы сплотиться и сокрушить обидчиков.326
Если Карл в чем-то и не разделял точку зрения Папы, то виной тому был финансовый вопрос. Война становилась дорогим удовольствием. Ни один король больше не мог рассчитывать на то, что феодальное ополчение явится во всеоружии по его приказу. Большинство бойцов теперь ожидали, что им будут платить и снабжать их оружием. Вооружение стоило дорого, так же как и корабли, вне зависимости, построены ли они для военно-морских нужд, или взяты в аренду. Кроме того, войны обычно мешали торговле и таким образом сокращали пошлины и таможенные сборы, которые составляли большую часть государственных доходов. Ни Педро, ни Карл не хотели издержек долгой войны. Педро был довольно беден. Арагон не был богатой страной, и его аристократия пользовалась конституционными привилегиями, которые ограничивали размер налогов, взимаемых королем. В его владениях находились такие процветающие купеческие города, как Барселона и Нарбонн, но у купцов тоже были свои права, и они не слишком стремились оказать финансовую поддержку королю ради войны, которая неизвестно как скажется на международной торговле. Педро поднял все налоги, какие мог, и увеличил свою прибыль за счет дани, которую платили мусульманские правители Южной Испании или Африки. Он боялся расходов долгой и широкомасштабной войны. Карл же мог рассчитывать на значительные доходы. Он установил строгий финансовый контроль над своими владениями и облагал их тяжелыми налогами. Но было ясно, что слишком высокие налоги могут спровоцировать беспорядки. Потеряв Сицилию, Карл больше не мог рассчитывать на дань, которую до сих пор присылал ему эмир Туниса. Претенциозная внешняя политика Карла всегда стоила ему немалых денег и в значительной степени оплачивалась за счет займов. Король задолжал огромные суммы своим кредиторам. Деньги, предназначенные для его похода на Константинополь, были истрачены. Первые итоги строительства его империи были неутешительны с финансовой точки зрения: Ахейское княжество было достаточно богатым для того, чтобы обеспечивать свое существование, но не имело свободных денег, особенно сейчас, когда сама власть Карла, казалось, пошатнулась; то, что осталось от его Албанского и Иерусалимского королевств, не приносило ничего, кроме расходов, — их доходы были мизерны, а он должен был снабжать их не только гарнизонами и оружием, но даже продовольствием. Карл жаждал вернуть Сицилию, но это стоило бы ему недешево.327
Возможно, что, именно опасаясь военных расходов, Карл сделал любопытное предложение в надежде избежать затяжных боевых действий. Ближе к концу 1282 г., когда Карл был все еще в Реджо, а Педро находился по другую сторону пролива в Мессине, анжуец послал доминиканского монаха, Симона да Лентино, в лагерь арагонцев с предложением: решить судьбу Сицилии с помощью поединка между двумя королями. Педро согласился, при условии что война будет продолжаться до самого начала схватки. После переговоров было решено, что силы для поединка слишком не равны, поскольку Карлу было уже пятьдесят пять лет и по средневековым меркам он был стариком, тогда как Педро был на пятнадцать лет моложе. Было решено, что на стороне каждого короля будут сражаться по сотне рыцарей по их выбору. Встреча должна была состояться 1 июня 1283 г. в Бордо, столице французских владений короля Эдуарда Английского.328
Теперь уже никто не скажет, насколько искренними были Карл и Педро, планируя свой поединок. Человеку свойственно стремление обращаться к некоему суду, чей моральный авторитет общепризнан, даже если сам истец не собирается подчиняться неблагоприятному для него решению. Современный человек обращается в международную ассамблею. В средние века взывали к более праведному суду — суду Божьему. К XIII в. обращение к суду Божьему посредством битвы уже редко встречалось в судебной практике, но люди все еще верили, что это способ проверить справедливость чьего-либо дела: если будут обеспечены равные условия, Бог отдаст победу правому. Возможно, и Карлу, и Педро показалось, что подобное предложение дает возможность решить сицилийский вопрос, избегнув трудностей и трат, неизбежных в случае широкомасштабной войны. Каждый понимал, как ценно с точки зрения пропаганды показать свое желание подчиниться приговору суда Божьего. Для Педро, у которого в случае начала войны были гораздо более мрачные перспективы, чем у Карла, поединок был вполне привлекательной идеей. Педро был в расцвете сил, воспитан он был при дворе с галантными и рыцарскими традициями, среди товарищей, которые одобрили бы такую авантюру. Карл, подвергался большому риску, но, несмотря на свой суровый нрав и амбиции, он был набожным человеком. Вполне вероятно, что он искренне верил в то, что его право владеть Сицилией, дарованное ему Святой Церковью, будет поддержано Господом. По зрелом размышлении каждый король мог бы усомниться в разумности этой затеи, но, однажды дав свое согласие, ни один из них не мог решиться запятнать свою репутацию отказом.
Их сомнения могли лишь усилиться, когда они узнали, как восприняли новость европейские монархи. Папа Мартин был откровенно напуган. Если им нужен суд Божий, то вот же он, представитель воли Господней на земле. Выказав немного доверия к Божьему суду, он написал Карлу, спрашивая, разумно ли биться на равных условиях с врагом, который настолько слабее его. Только вполне понятное чувство раздражения, считал Папа, могло побудить Карла принять столь безрассудное решение. Он запретил Карлу вступать в поединок, а королю Английскому — разрешать проводить встречу в своих владениях. Сам король Эдуард Английский считал поединок проявлением легкомыслия.329 Сицилийцы, столкнувшись с риском оказаться вновь под властью Карла Анжуйского вследствие схватки, на исход которой они сами никак не могли повлиять, должно быть, разделяли его взгляды. Но король Карл не стал открыто менять свое решение. Возможно, он все равно собирался нанести визит к французскому двору и в свои владения во Франции и был рад, что во время его отсутствия в королевстве его сын, Карл Салернский, на свой страх и риск сможет успокоить волнения. Король Педро был также рад возможности на время вернуться в Арагон, хотя он не собирался уезжать с Сицилии, не упрочив свое военное присутствие в Калабрии.330
12 января 1283 г. Карл издал указ, наделявший его сына, Карла Салернского, полной властью в королевстве до того момента, как он не вернется из-за границы. Пять дней спустя король уехал из Реджо и медленно двинулся на север через все свое государство, задержавшись в начале февраля в Неаполе и достигнув Рима в конце месяца. Карл остановился в Витербо у Папы Мартина 9 марта, вверив своего сына, регента королевства, его заботам, и продолжил путь, проехав через Флоренцию 14 марта, к Виареджо, где провансальские галеры встретили его и доставили в Марсель. В апреле Карл направился в Париж, где его племянник, король Филипп, оказал ему теплый прием.331
