МИХАИЛ БАЗАНКОВ
“Покуда кто-то ждет меня...”,
или Диверсант космический
Сергей! Вы такой нехороший...
С. Есенин “Анна Снегина”
Причудливы и трагичны судьбы поэтов, естественно возрастающих на периферии. Негромкие, не замеченные в свой срок, отторгнутые за непохожесть-несоответствие диктуемой снобами моде или капризам чиновников. Гениальные с мировой известностью и простые пахари-сеятели доброго, мудрого, вечного, призванные свыше и наделенные особым даром, оказываются невостребованными, удивляют откровениями, образом жизни. Они оставляют для людей долговременные ценности особого эстетического и духовного свойства, добытые страданием. Одни одаривают человечество поэтическими шедеврами, другие иногда напоминают о себе частушкой, песней, несколькими “простенькими” стихами. Без профессионального образования и элементарных условий для творчества, глубоко задумываясь, сокровенным словом способны говорить “за всех и ради всех”.
Помните, Есенин признавался Ширяевцу: “Живу, дорогой, — не живу, а маюсь, только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся, Клычков уехал, а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет”. А как жил Клюев в Вытегре? Он писал Есенину, что ест хлеб с мякиной, запивая пустым кипятком и моля Бога о непостыдной смерти.
Утешаться ли тем, что так было и раньше? Смириться с происходящим сегодня и делать вид, что сочинители Костромской области не бедствуют, не пишут писем — отчаянных признаний? Униженные бытом (голодом, холодом), надругательским чиновным равнодушием, беззаконием шлют сигналы бедствия из Вохмы, Шарьи, Галича, Чухломы и других мест. Поэтому обращаюсь к давним и нынешним письмам-откровениям из галичской деревни Костомы, точнее — с хутора из-под горы, где одиноко и безвыездно проживает поэт Сергей Потехин. Бывал там у него — знаю житейскую долю, причины бобыльского прозябанья, по которым один его давний сборник мы назвали “Молодой бобыль” (“Литературная Кострома”, 1993 г.).
Приехал к нему по осени. С огородных грядок все прибрано, только стебли топинамбура топорщатся и дразнят желтыми цветами серое низкое небо. Под сосенками маслята проглянули — тут у хозяина грибной питомник. Два зайчонка-листопадничка затаились в мягкой отаве. Белка устрашающе пофыркивала, сверху бросала сучочки в нарушителей спокойствия. Сергей показывал землянку с “буржуйкой” из бочки — здесь в морозы он спасает картошку и овощи, сам под низким потолком на лежанке ночует, тут и стихи на память записывает. Должно быть, здесь же перевоплощается он то в василек, то в зяблика, то в ершика подо льдом, то в какого-нибудь зверя. Иногда спросонья вскрикивает: “Я не бледный цветок подземелья!” Сам с собой не находит сладу, а “несуразного такого кто полюбит, кто поймет”. Иронично оценивая свой образ жизни, расставляет все по местам в мировом порядке... Безжалостен к себе и добр к другим. Сколько скульптур своих глиняных раздарил, клубнику не только бидончиками от него носили. Единственный в своем роде талантливый абориген не прост: душа нараспашку, очевидная незащищенность при уверенности в предназначении:
Но я не винтик и не гвоздь,
Пусть выгляжу комически.
Я — на земле нежданный гость.
Я — диверсант космический.
Иногда мы зовем Сергея в Кострому, а он отвечает: “Мне хотя б на штаны заплату. Мне хотя бы карман зашить”. И сарказно признается: “По иронии судьбы я на данный момент оказался невыездной, проживаю не у дел — в колхозе нет вакансий, даже на должность скотника конкурс, предпочтение отдают владеющим техникой, идет борьба до драки скрытой и открытой, конкурсантов много, больше чем в театральный институт. Давно уже я был испытан на должности скотника, а ничего иного и делать не умею. Выручает подножный корм: целебная травка, рыбешка, картошка. И люди добрые иногда помогают... Вышла в галичской типографии книжонка моя с нелепым названием от составителей “Слеза на песке”, а лучше бы окрестить — “Мякина на ветерке”. Отобрали туда стихи почему-то старые и слабые, хотя в достатке было свежих”.
Вот так и получилось: вышла книжонка — радости никакой, корысти тоже, безгонорарные издаются сборники. Живи как знаешь, стихотворец, никому до тебя и дела нет в Отчизне. Случается иногда подмога бедствующих братьев-писателей. Прислали мы ему от “Литературной Костромы” мизерный гонорар с тремя нолями, которые нынче надо вычеркивать. Откликнулся с восторгом: “Подлетели кверху гирьки на тарелочке с нуждой. Накуплю лапши да кильки, побегу, как молодой. Отскребли на сердце кошки, не успел я духом пасть. Разноцветные сапожки на одну сменяю масть...”
А вслед за такими признаниями на волне “заниженного бытовизма” прорвались и настоящие стихи. Сложилась еще одна книга стихотворений, отсеянных редакторскими требованиями из половы, наметенной отчаянными обстоятельствами.
Не чувствуя подвоха,
Скольжу спиной вперед.
Какая там эпоха
За поворотом ждет.
Эти печальные песенки за тех, которым не дано изведать мир всецело, роднятся с истоками от Плещеева, Кольцова, Некрасова, Есенина. Однако находятся основания для упреков. Журналистка из “Комсомольской правды”, проведав “смешного соловья” в деревне Костоме, спросила, зачем он пишет стихи. Считающий себя колхозным анекдотом простенько ответил: “Люди просят...” Понимая собеседницу, он мог бы предложить ей несколько оправдательных стихов с отчетливой направленностью.
Бывали и почтовые откровения читательниц: “Уважаемый товарищ Потехин! — обращалась девица из г. Орла. — Случайно услышала ваши стихи в передаче “От всего сердца”. Пишу, чтобы сказать: поймите же, что первые признаки творческой личности — это врожденный вкус и врожденная культура. (Чувствуете, куда гнет эстрадная “звезда”?). Но откуда они могут взяться в вашей деревне? Зачем вы их пишете? Для чего вам все это?” И вместо подписи — горделивое: “Эстрадная певица”.
Люди забывают особый дар волшебной простоты и естественности, лучший порядок искренних слов о пережитом, выстраданных признаний. Камень и снег, пень и солома, вилы и мухомор, крапива и топинамбур могут нести кристаллы мысли и чувства. Среди шуток, самоиронии, сарказма, удачных и несуразных частушек, отчаянных вскриков и неразборчивого бормотанья прорывается и звенит чистый поэтический родник. За чудаковатой простоватостью способный видеть, слышать, чувствовать найдет другие мотивы, проникнется беспокойством за судьбу поэта, по-своему воспримет философию строк о коняге, зяблике, васильке, пьянчуге, волке, топоре, глине. И поймет стихи, в которых “чтоб услышать голос вещий, люди лезут на вулкан”, а шакалы да волки ждут, выстораживают тех, кто окажется в покорности овечьей. Поймет горестное признание: “я лишь для карнавала по-волчьи нарядился”. Поймет, он послушным стал малышом, и воздуха негде хлебнуть. Вспоминается дуб-великан. “Корни мои в навозе, крона моя в грозе”. “Грозному великану праведный путь знаком”. Если даже и рухнет, то станет новым материком.
Сергей Потехин еще не раз напомнит о привлекательности полевого цветка и надежности дуба. Сам он являет миру добродетельную “диверсионную” способность остепенить и вразумить лезущих на вулкан к последнему извержению. Перевоплощения “василька” приобретают тревожное звучание под давлением обстоятельств отнюдь не материального свойства в первую очередь.
Мир утрачивает естественность и доброту, люди перестают видеть и понимать друг друга, многим из них праведный путь уже не кажется знакомым и спасительным, они свернули на кривые дорожки, указанные лукавыми проповедниками. А поэт, иронизируя над манерно философствующими умниками, наивно зовет себя и других в природную дорогу к радости и согласию, оберегает своей непритязательностью право каждого довольствоваться малым и не потворствовать тем, кто алчно диктует унизительную жизнь для большинства. Еще предстоит понять и оценить заботливую простоту, вычитать в случайно изданных книжицах главное...
Повторно видится, как уходит Сергей из деревни под гору к своей землянке. Белое заснеженное поле слепит глаза. В нем — едва приметная тропинка с редкими вешками по сторонам. Поэт удаляется от назойливой телекамеры, уходит от нас, надоедливо и шумливо внимательных. Только что отсняты эпизоды его поведения в деревенской неустроенности, в случайных встречах с понимающими односельчанами. И снова слышится его голос из редких писем. “Удалось мне посмотреть снятые в наших краях кадры. Сделано то, что надо. Наплевать на некоторые проколы. Главное показано — нелегкая участь сочинителя в наше время. На меня же теперь, благодаря вашим заботам, милости посыпались манной небесной. В сельсовете бесплатно выдали целый узел одежды, пообещали махонькое пособие выплачивать — на хлеб... С крысами, атакующими жилье, расстался — отступил. Ушел в землянку зимовать, но и там от них надо жестью спасаться... Насчет новой книжки не знаю, что и сказать. Конечно, любому автору хочется увидать себя опубликованным. Стоят ли мои сочинительства того? Может, у более достойных ребят отбиваю хлеб и место под солнцем? Смотрите по возможности. Живу помаленьку. Духом не падаю. Писать с грехом пополам можно и при коптилке”.
