Маленький самолетик бился среди волн, изнемогая. И вдруг… волнение на океане, будто кто ладонью прихлопнул (что же это за ладонь такая гигантская?!). А потом эта же ладонь (откуда она взялась-то?!) зачерпнула где-то с середины океана широкую волну, и понесла она самолет обрат но к берегу. А когда до берега оставалось уж с гулькин нос, подкинула Тушку, и он очутился в небе. Двигатели еле успели включиться, он тяжело, с трудом, но удержался в воздухе и… полетел, полетел… А двигатели уже набирали обороты и звучали ровно, освобожденно.
Тушка летел! Летел, покачивая крыльями, поблескивая на солнце мокрыми боками, ветер сушил фюзеляж, холодил. Тушка вздрагивал, поохивал, летел… Надя обмякла в кресле, голова кружилась, слабость — руки не поднять. Свершилось! Спасибо тебе, любовь!
Рев Тушки оглушил остров и поглотил все остальные звуки. И — растаял мираж. Путешественники увидели друг друга, и, как рассказывал Николай Николаевич, заплакали от счастья, и, как рассказывал Валентин, громко засмеялись.
А Тушка кружил над островом, выбирал, куда сесть. А остров-то оказался маленьким, плешивым, жалким, ничтожным! Даже сесть некуда! Тушка вновь и вновь заходил на посадку и вглядывался, искал то, что боялся увидеть, — китов, но не было их на острове: или волнами смыло, или… Лишь крошечные фигурки пятерых исследователей призывно махали ему руками.
Наконец изловчился Тушка и, вздув, придавив колесами выброшенные на берег водоросли, совершил посадку. Заскрипел песок под колесами, откинулся люк, как вздох.
Надя появилась в проеме люка сияющая, взволнованная.
— Сюда! — крикнула и засмеялась звонко. — Да быстрее же! Ну что же вы?!
Михалыч подтолкнул Рагожина, Валентин схватил (прямо сцапал Николая Николаевича за руку — ведь — Надя просила!), я, конечно, позади всех — бросились мы к Тушке. Я бежал и все нет-нет да озирался по сторонам, хотелось еще раз увидеть хоть издалека и маму, и папу, и себя…
— Скорее! Скорее! — торопила Надюшка, очень она опасалась чего-то.
Но вот взобрался и я, втянул лестницу, захлопнул плотно дверь. А Тушка того и ждал, рванулся, побежал, подпрыгивая, оторвался от земли и — круто ввысь!
В самолете, хоть и обессиленные, мы кинулись к иллюминаторам. Вероятно, не мне одному хотелось еще раз увидеть что-то. Мы смотрели вниз, а там уже — волны, волны. И все мельче они, и все шире океан. И нет никакого острова и в помине.
Глава шестнадцатаяИ снова вместе
Самолет летел над океаном, его маленькая тень бежала по зеленым волнам за ним, как собачка. От этого было ощущение, что кто-то контролирует, не отпускает нас из поля зрения.
…Тушку вел автопилот. Не один километр налетали они вместе. Не будь автопилот так привязан к Тушке, давно бы стал командиром отряда,
а может быть, даже и заместителем министра гражданской авиации. А что? Опыт у него есть, выдержки не занимать, стаж работы — подходит. К тому же не пьет, не курит, к женщинам — как металл! Уж какие случались стюардессы красавицы! Бывало, и у командира вспотеют ладони, держащие штурвал. А он — что они есть, что нет. Вот рация — другое дело. Болтлива, конечно, внимания требует постоянного, но на то она и рация…
Тушка летел гордый, смелый, помолодевший…
Птицы летают — ищут корм, лист с дерева летит безвольно, тучи — куда ветер дует, ангелы и те летали, говорят, исключительно по делу, а он летел, как песня! Как мысль свободная! Как!..
Но что такое? Вязкость вдруг появилась, напряжение. Ах, это же… горючее кончилось! А он залюбовался собой и забыл! А кругом — океан… И вот плавники акул зачертили пенные полосы вслед его тени. Догоняют, спешат. Тушка встряхнул телом, булькнули жалобно остатки горючего. Вскочили с кресел члены героического экипажа, ринулись в кабину.
— Горючее! Горючее на нуле! — Михалыч сжал в досаде кулаки. — Всем надеть спасательные жилеты! Торопитесь!..
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— А Тушка?.. — вымолвила Надя. — А он?! Он же без жилета…
— И я не буду, — решительно заявил Валентин. — Если уж… то всем вместе!..
— Да что вы, в самом деле! — закричал Михалыч. — Опять за старое?! Или вы выполняете команды, или я тоже надевать ничего не буду! Что я, в конце концов!.. Что мне, больше всех надо!..
— Друзья, — тихо сказал Николай Николаевич. — Друзья, первое, что нам необходимо сделать, это затормозить время.
— Как?! При чем здесь время?! Возможно ли?! — наперебой заговорили мы.
— Да, друзья мои, возможно, — скромно ответил Николай Николаевич. — Время — величина постоянная только для часовых механизмов. Человек же, по сути, живет в ином, сугубо индивидуальном времяисчислении и, что весьма важно, не постоянном, а колеблющемся, перетекающем… протекающем по судьбе, как река…
— Николаич, не томи! — взмолился Михалыч. — Говори, что делать?!
— Для начала сядьте все по местам.
Мы быстро и послушно сели.
— Теперь каждый плотно зажимает себе рот и терпит ровно две минуты, а потом еще две и еще…
Подчинялись беспрекословно. Уже два раза двигатели давали сбой, пол уходил из-под ног, шея непроизвольно вытягивалась.
Рагожин зажал рот первым, поверх ладони глаза смотрели с интересом и напряженно. Валентин из вежливости хотел зажать рот Наде, она отказалась и, похоже, впервые рассердилась на него. Михалыч прихлопнул рот по-военному четко. Я, не доверяя себе, зажал рот двумя руками: губы держал левой, а левую прижимал правой. Как говорится, доверяй, но проверяй.
Первые 30–40 секунд тянулись с обычной скоростью, и я уже засомневался было в учении Н. Н. Померанцева, но потом… Я мотал головой, задыхался, в висках стучало; кровь, казалось, кипела, и если бы не правая рука, не знаю, смог бы я выдержать до завершения двадцатой — самой длинной секунды в моей жизни!
Остальные участники экспедиции тоже боролись со временем изо всех сил. Ох, трудно было его тормозить, неслыханно трудно!
Лица побагровели, слезы стояли в глазах… Разве Валентину было полегче: он как бы случайно прислонил свою коленку к Надиной и — не дышал от счастья.
Тушка летел, а время — почти стояло. Тушка торопился, а время ползло (для нас) еле-еле. Тушка летел над океаном. Рябью волн тот морщил свой могучий лоб, не понимая, что происходит. Тушка летел над океаном, тот блестел под солнцем. Тушка летел, океан блестел, но — как-то странно, как-то гуталинно…
Мы припали к иллюминаторам.
— Неужели это!.. — Михалыч запнулся. — Это!..
— Мы спасены, друзья, — объявил Николай Николаевич. — Это…
Это была нефть. Останки разбитого, наскочившего на рифы танкера торчали из воды разломленным пополам бутербродом. Вот оно как случилось: чье-то несчастье обернулось для нас спасением…
— Ка… как же мы сядем-то? — спросил я (и чего мне больше всех надо?!).
А Михалыч уже крепко сжимал штурвал и метил взглядом вниз.
— Пройдем на бреющем. Спустим за борт шланг! — командовал он.
Вот до чего додумался бывший пилот — дозаправка в воздухе! Но годится ли нефть как горючее?
Валентин, видимо, о том же подумал, потому что произнес вслух:
— С голодухи, бывало, чего не сожрешь!
Михалыч резко повел самолет на снижение.
Валентин распахнул люк. В самолет ворвались гул, холод, ветер. Мы с Рагожиным, зажмурившись, начали стравливать вниз шланг. Надя стояла рядом, хватала нас за локти, кричала: «Осторожнее! Не упадите!»
— Что за черт?! — услышали голос Михалыча. — Самолет не слушается руля!
И в самом деле, в Тушке неожиданно обнаружилось какое-то капризное упрямство. Он уперся и не хотел снижаться. Корпус трясло, двигатели ревели, грозя разорваться. Было так страшно, что хотелось самому выброситься из самолета. Михалыч сделал круг над останками танкера, второй, пошел на третий. Он был тоже упрям и любое дело привык доводить до конца. И наш конец, судя по всему, был близок.
— Ой! — всплеснула Надя руками и покраснела. — Я все поняла. Он не хочет!
