Читаем без скачивания 2007 № 09 - Журнал «Если»

— А препарат? «МемМакс»…

— Расслабься, его у нас вдоволь. Половина сейчас в тебе. Пусть Джейн придет и присмотрит за тобой, пока будешь принимать вторую часть дозы. Еще неделя, ну, дней десять, и — бах! — дело в шляпе. Раз и навсегда избавишься от слизи, а федералы даже не узнают.

— А если я сейчас откажусь…

— Но такого не случится, потому что эта баба отдаст нам остатки, как только мы впустим ее в комнату. Пока нас не будет, ты примешь лекарство, а когда я вернусь, говорю тебе, братишка, мы — короли Виража.

Он снова хлопнул Лазаро по плечу и открыл женщине дверь.

Вот так и вышло, что Антонио, числа, коды и капитанша с командой ушли в Континуум, когда экипаж протрезвел. Лазаро стоял у стыка двух куполов и смотрел в прореху, как корабль уходит в солнечный свет, а после Лазаро сделал крюк, лишь бы не проходить мимо заведения Папы Карлайла, и пешком вернулся в свою квартиру. Он не хотел видеть Вираж.

И у себя в конуре Лазаро сидел, сложив руки на коленях, и вспоминал, хотя старые воспоминания расплывались, а кое-какие уже исчезли. Но воспоминания о Вираже были ясными и четкими: как он смеялся, сидя с Антонио в «У Целии», как кривилось зеркальное лицо Папы Карлайла, каким было на вкус пиво и как от этого пива ему казалось, будто он летит, а еще — как выглядела Джейн, которая одновременно и не была, и почему-то была Джейн. Он помнил: Вираж загибался под кривизну своего купола, и какой он тогда был маленький, а небо здесь — это та малость, которая проглядывает в прореху за заведением Папы Карлайла. Да, Антонио вернется с «капустой», но от Виража им никуда не деться, и все воспоминания утрачивают смысл, ведь на что они, черт побери? Зачем помнить горы, если не можешь взойти на них?

А глубже поджидало другое воспоминание, более старое. От него Лазаро отшатнулся, почти физически отпрянул, и от резкого движения его словно бы озарил луч…

Не знаю, каково это, ведь я не навигатор, да и вы тоже. Но все начинается с того места, где ты находишься. Это ноль, из которого движение нарастает от квадрата к квадрату, оттуда, где ты сейчас (0), до (0+1), до (1+1), до (2+1), до (3+2), до (5+3), до (8+5), где ты должен быть, и расширяется вовне, растет прогрессивно до краев Вселенной; каждый асимптотический шаг — пространство от ноля (здесь), где начинаешь, до (здесь+вверх+вниз+назад+вперед), до (здесь+вверх+вниз+назад+вперед+время), танцем сквозь измерения; и навигатор вытанцовывает каждый шаг; руки, разум и тело движутся в ритме чисел Фибоначчи; и поворачивается, и квадраты-измерения поворачиваются вместе с ним, измерения перетекают в другое там, которое есть Континуум, словно запускаешь корабль из своего нутра, словно секс лучше лишь от того, что ты и есть секс; и ты есть ты, и ты есть корабль и квадраты, и танец, и Континуум, а когда ты — не танец, ты ждешь танца, как жаждешь вдоха или удара сердца, или всего, что поддерживает в тебе жизнь, потому что ты — танцор Фибоначчи. Ты — фиб.

Как танцевать без корабля, без Континуума, сидя за столом в темной комнатенке, застряв в Вираже?

Невозможно.

Он спрашивал себя, сколько потребуется нанобластоме, чтобы превратиться в настоящую опухоль мозга. Интересно, будет больно? Съест ли опухоль его память, как сделала это слизь? Интересно, каково жить в Вираже, зная, что где-то там есть танец, но без возможности станцевать его самому? Каково умереть в Вираже, зная, что умираешь в Вираже?

Не в его силах изменить Вираж, не в его силах сбежать, но в его власти изменить то, что он есть на Вираже. И поняв это, он открыл коробку с ампулами «МемМакса». Осталось четыре, каждая готова скользнуть в шприц и выпустить содержимое в кровь, и когда они кончатся, он станет королем Виража. Ведь так брат сказал.

Он унес их в вонючую ванную, одну за другой разломал над унитазом и спустил воду. А после вернулся к столу и сел, сложив руки, ждать, когда снова станет Лазаро.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

© Martha Randall. Antonio y Lazaro. 2007. Печатается с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy & Science Fiction».

Антон Первушин

«НЕБО ДОЛЖНО БЫТЬ НАШИМ!»

РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В МЕЖПЛАНЕТНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Фрагмент первый

27-е сутки полета

Алексей убедил меня, что нужно вести дневник.

Я отказывался, говорил, что бортового журнала командира вполне достаточно. Но Алексей сказал так:

— Видишь ли, в бортовом журнале люди пишут о том, что происходит на корабле. А не о том, что думает экипаж. Наш полет — это самое необычайное приключение в истории человечества. Его будут изучать потомки. В институтах, в школах даже. Каждая написанная тобой страница станет откровением для будущих поколений. И что ты хочешь оставить им? Сухие записи? Провели коррекцию? Посидели на велотренажере? Починили сливной бачок? Скучно, девушки! А вот если ты запишешь, что мы тут думали, о чем мы говорили, — это будет интересно, это будет представлять ценность…

Я спросил Алексея:

— Ты предлагаешь рассказывать все, как есть?

— Конечно же, — ответил он. — Ничего не скрывай. Допустим, твой дневник засекретят. Но лет через пятьдесят гриф снимут. И вот тогда наши мысли станут документом эпохи.

Наверное, он прав. В любом случае, первый этап полета завершен, системы налажены, и теперь мы прибегаем только к мелкому ремонту да изучаем медицинские показатели друг друга. Свободного времени стало много. Хватает и на то, чтобы спокойно пообщаться, вспомнить прошлое, подумать о будущем…

Меня беспокоило только одно. И об этом я без обиняков сказал Алексею:

— Слушай, мы ведь с тобой живем здесь и сейчас. Мы не знаем, что будут думать потомки о нашем полете. Вдруг они сочтут его величайшей глупостью человечества? А наши с тобой разговоры станут подтверждением этого?

— Разве кто-нибудь считает глупостью экспедицию Колумба? — возразил он. — Кто-нибудь считает дураками Магеллана или Крузенштерна? Нет, ими восхищаются. Будут восхищаться и нами. Даже когда межпланетные корабли долетят до края Солнечной системы, когда на Луне, Марсе и Венере появятся гостиницы для туристов, даже тогда наш полет будет вызывать уважение. Ведь мы были первыми. Не забывай об этом. Мы первые!

Не могу не согласиться. Мы первые! И за это нам многое простится…

28-е сутки полета

Алексей подал дельную идею. Чтобы как-то увязать одно с другим внутри дневника, нужно писать не только о том, что мы обсуждаем и о чем думаем сегодня, но и о том пути, который мы прошли, прежде чем оказаться здесь. Проще говоря, он предложил написать мемуары. Я отшутился: «Молод еще, а ранняя смерть от алкоголизма мне не грозит». А потом решил, что напарник, похоже, снова прав.