— Да какие же у вас данные, что я служу в ГПУ?
— Да вот какие: все ваши линии — это «липа».
— Ну так я-то здесь при чем? Мои линии там, я их уже не видел два года. Может быть, они за это время связались с ГПУ. Что же касается сестры, то если бы она могла приехать сюда...
— Да, да, если бы она приехала.
— Ну это вы бросьте, уважаемый Виктор Васильевич. Вы уже составили себе целый план. Я, дескать, связан с ГПУ, которое держит как бы заложницей мою сестру, и вот я хочу ее вызволить и тогда расскажу об отношениях с ГПУ. Оставьте это. Я только хотел сказать, что здесь я мог бы спросить сестру, есть ли у нее отношения с ГПУ.
— Скажите мне «да», что вы работаете с ГПУ, и я продолжаю связи со всеми вашими линиями. Скажете «нет», так я рву все связи.
— Если так, то я говорю «нет».
— Да вы подумайте, в таком случае ваше жалованье можно было бы удвоить.
— Слушайте, Виктор Васильевич, не надо меня разыгрывать. Что вы повторяете сцену Порфирия Петровича с Раскольниковым и собираетесь меня убедить в том, что я служу в ГПУ! Если вам это нужно, то я готов идти аген-туриться, но не быть там и сказать, что «да», я не могу. Вы вместо того чтобы устраивать такой психологический экзамен, просто сказали бы, какие у вас имеются сведения от вашего невозвращенца, и мы бы по-приятельски поговорили, что и как делать.
— Должен вам сказать, что психологический-то экзамен вы выдержали, но все-таки я не могу вам вернуть всего доверия. Я вам доверял на все сто процентов, а теперь у меня к вам доверия на девяносто девять.
— Ну, положим, вы говорите неправду. Вы никогда не доверяли мне на все сто процентов. У вас доверия было не больше чем на пятьдесят. Иначе вы не закрывали бы письма рукой, когда писали адреса, а теперь у вас неожиданно доверие ко мне упало еще на лишних два процента. Так вот, зная, что вы человек страшно недоверчивый, я не ударю палец о палец, чтобы изменить этот процент. Пусть это сделает время. Вот присылают сюда какого-то типа, который вызубрил наизусть какие-то данные, и хотят этим подействовать на меня. Играют в патриотизм. Да и вообще, что я имел с ИНО? Ведь я против него никогда не работал.
— А как вы объясните, почему ГПУ знает все мои адреса, начиная с рижского?
— Я всех ваших адресов не знал, этим не интересовался и писал на те, что вы мне давали. Когда я был в Риге у нашего друга Гибсона, он мне сказал, что ГПУ вас там выследило и обложило «латышскими стрелками». Ему, очевидно, виднее. Странно, что вы киваете теперь на меня.
— Ну-ну, не обижайтесь, приходится прокручивать все варианты.
— Вообще-то я просил бы наконец сказать, называли ли вам мою фамилию?
— Фамилий называлось много, в том числе и ваша. Кроме того, мне сказали, что стараниями ГПУ меня выпроваживают из Парижа (этого Лаго не знал, Богомолец явно проговорился о том, что французские власти, со слов Гибсона, якобы намерены потребовать его высылки из страны и что англичане предприняли немалые усилия, чтобы уладить дело).
— Ну так вот, видите, опять несуразица. Если я служу в ГПУ, зачем вас уводить из-под моего наблюдения? Как хотите, но один процент доверия надо прибавить.
— Это правда. Но все это пустяки. В вашем деле мне странным показалось ваше запоздание на одну неделю с выездом из Москвы.
— Но ведь я же вам рассказывал, что считал визу на выезд простой формальностью и пришел ее получать в день отъезда, а оказывается, на это нужно три дня. Пришлось задержать отъезд.
— Ясно, что удар направлен против меня.
— Понятно. Хотят дезорганизовать вашу работу и вселить недоверие к вашим ближайшим сотрудникам. Несомненно, этот человек подослан ГПУ с целью провокации.
— Ну а дальше что? Думают предложить работать на них. Так у них не будет доверия ко мне, как у меня к ним. А потом ведь я не могу предавать своих людей. И как я буду смотреть в глаза Гибсону?
— Разговор разговором, но у меня на сегодня есть один маленький вопрос. Надо бы послать деньги Вишневскому.
— Нет-нет, не стоит. Потом посмотрим.
— Вот видите, уже началась дезорганизация работы.
— Ничего, это мы успеем сделать после моего возвращения. В понедельник я еду в Прагу. Заходите к моей жене. Она ничего не знает. К концу месяца я буду здесь. Подумайте обо всем, о чем мы говорили, и боже сохрани сказать хотя бы слово кому-либо. Вы сами понимаете, что об этом надо молчать. До свидания.
Богомолец выехал в Прагу, где, как он выяснил, по делам службы находился Гибсон.
Лояльность не оценили
Богомолец приехал в Прагу 11 марта 1934 года, на вокзале его встречали Гибсон с женой, а также барон Гольц. Первые слова Богомольца:
«ГПУ знает обо мне все, там известны все мои адреса в Румынии, Германии и, главное, в Риге. Знают даже, что ряд людей был взят для работы в Прибалтике и в Германии. Я уверен в своих помощниках (он имел в виду Гольца, Васильева и Лаго), а утечка сведений, судя по некоторым предположениям, произошла из румынских спецслужб, где у советской разведки, очевидно, имеется хорошая агентура».
Гибсон интересовался, почему именно к Богомольцу был сделан подход, что за этим стоит, каковы могут быть последующие действия чекистов. От ответов на эти вопросы во многом зависело его и Богомольца реноме как разведчика. Последний мог только высказать предположение, что тот объем работы, который он делал для английской разведки с неизбежными в таком большом деле неудачами (а они были), позволил собрать на него приличное досье. Он аккуратно, но все же дал понять английскому коллеге, что, видимо, его работа беспокоит большевиков, а следовательно, он имеет ценность для СИС и заслуживает полного доверия, что и доказал обращением к своему руководителю в сложившейся экстремальной ситуации.
Гибсон, разумеется, поддержал его, одобрил линию поведения. Некоторое время они еще порассуждали о тех утечках, которые имели место за многолетнюю службу Богомольца у англичан. Пришли к обоюдному согласию в том, что советские органы госбезопасности как за рубежом, так и внутри страны работают очень напористо, изобретательно и широко. Они не без успеха отслеживают деятельность организаций и лиц, ведущих антисоветскую работу, не говоря уже об активности иностранных разведок. Гибсон подчеркнул, что в вербовочной работе теперь, как никогда раньше, нужна большая осмотрительность, конспиративность, осторожность. Он даже употребил услышанную им от русских поговорку «Семь раз отмерь, один отрежь». Вроде бы это звучало неким упреком Богомольцу, хотя прямо ничего сказано не было.
Богомольцу были заданы вопросы о его помощниках, которых тот охарактеризовал с положительной стороны. Гибсон много говорил об освещении внешней и внутренней политики СССР с точки зрения британских интересов, но, как показалось Богомольцу, как-то вяло, без прежней определенности. Ясно, что после всего происшедшего он осторожничает, не желая ангажироваться. Надо ждать решения штаб-квартиры, а оно, как допускал Гибсон, может оказаться и неблагоприятным. Ему лично было бы жаль потерять такого помощника, как Богомолец, но разведка — область жесткого противостояния и потери неизбежны. Впрочем, в любом случае его протеже останется под контролем Интеллидженс сервис. Слишком много знает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
